Эмилия Басан – Чертов крест: Испанская мистическая проза XIX — начала XX века (страница 6)

Право слово, чего ради расхваливаю то, что вы и сами услышите сегодня? Ах, как расцвела Севилья! Сеньор архиепископ собственной персоной почтил визитом Богом забытый монастырь, все только для того, чтоб насладиться дивной музыкой. Уверена, сегодня здесь чудесной игрой насладятся не только искушенные знатоки, но и самые что ни на есть простые прихожане. Даже эта толпа неотесанных мужланов с зажженными факелами, для которых истинное счастье — горланить дурными голосами вильянсико[22] под гром бубнов, бубенцов и барабанов, наслаждение — шуметь и грохотать под сводами храма, — так даже они немеют, будто покойники, едва маэстро Перес касается клавиш… а смолкнет последний аккорд, и комар замирает… у всех глаза полны слез, лишь в тишине едва различимы тихие, кроткие, протяжные вздохи тех, кто тебя окружает и кто, затаив дыхание, слушал музыку… Однако нам стоит поторопиться и войти внутрь, колокол уже пробил к вечерне, месса сейчас начнется, идемте… Прекрасен Рождественский сочельник, а в этом храме сегодня и подавно!

Закончив пышную тираду, достопочтенная сеньора, ставшая на время своей знакомице и спутницей, и чичероне, поддерживая последнюю под локоток, решительно распихивая зазевавшихся неторопливых прихожан, вошла в придел и растворилась в людской толпе, истово напиравшей на церковные ворота.

Храм утопал в изумительном, расточительно-ярком блеске. Свет струился от алтаря, растекался по церкви, достигая самых удаленных, потаенных уголков, и там отражался, множился и устремлялся обратно разноцветным потоком искр, рожденных в строгих гранях умопомрачительно дорогих украшений коленопреклоненных дам, смиренно опустившихся на бархатные подушечки, в окружении верных пажей, цепко сжимавших хозяйские молитвенники, все они блистающим плотным кольцом окружили кафедру пресвитера.

В шаге от них, чуть поодаль, высились, подобно крепостной стене, «кавалеры двадцати четырех», призванные уберечь своих дражайших супруг, чад и домочадцев даже от самого дыхания толпы, плебеев, заполнивших весь собор. Статные рыцари, выходцы из самых что ни на есть наиблагороднейших семей Севильи, стояли плечом к плечу в плащах с золотыми галунами. В неровном свете были едва различимы красно-зеленые гербы и девизы, вышитые на спинах. Каждый из кавалеров одной рукой держал шляпу, белые пышные перья волной ниспадали с полей и, касаясь пола, мели ковры, другой рукой придерживали отполированные до блеска гарды[23] шпаг или поглаживали, словно лаская, изящно гравированные рукояти кинжалов. Толпа, заполнившая собой все свободное пространство в нефах, глухо рокотала в полумраке, словно бурное море; вдруг нестройный плеск нарушился восторженным, оглушительным возгласом, который в тот же миг утонул, захлебнувшись в рваном и резком громе бубнов и бубенцов, — толпа узрела архиепископа, тот воссел в окружении ближайших приближенных у алтаря на трон под кошенилевым балдахином и троекратно благословил прихожан.

Между тем час Рождественской мессы наступил, минута неутомимо сменяла другую, а священник все не являлся к алтарю. В толпе послышался все нарастающий глухой ропот нетерпения. Кавалеры вполголоса перебрасывались меж собой парой отрывистых фраз. Архиепископ отослал ризничего разузнать причину задержки церемонии.

— Маэстро Перес захворал, ему очень плохо, нет никакой надежды на то, что сегодня он сможет участвовать во всенощной.

Таков был ответ ризничего.

В мгновение ока новость облетела собравшихся в церкви. Словами невозможно описать, что происходило далее, но стоит заметить, едва лишь печальное известие разнеслось по храму, как все вскочили со своих мест, воцарились неимоверный шум, гул, ропот и волнение. Альгвасилы,[24] невесть откуда взявшиеся, приложили немало сил, дабы утихомирить толпу, возникли и растворились в тугих волнах людского моря.

И тут подле трона предстоятеля выросла тщедушная фигурка маленького, сухопарого человечка, к тому же изрядно косившего на оба глаза.

— Маэстро Перес захворал, — вкрадчиво пропела фигурка. — Без музыканта церемония не начнется. Если будет на то ваша воля, в отсутствие маэстро я мог бы заменить его. Знайте, ни отсутствие, ни болезнь, ни даже кончина маэстро Переса, без сомнения величайшего музыканта, не в силах заставить инструмент смолкнуть.

Архиепископ молча кивнул в знак согласия. Свита опознала в тщедушном незнакомце некоего органиста, слывшего явным недругом монастыря Святой Инессы. Глухой ропот недовольства волной прокатился среди окружавших прелата, как вдруг в атриуме послышались полные изумления вскрики:

— Маэстро Перес здесь!.. Маэстро Перес здесь!..

Все обратили свои взоры туда, откуда неслись нестройные голоса, — ко входу в храм.

Маэстро Перес, бледный и согбенный, появился на пороге храма, он восседал в кресле, за честь пронести его на своих плечах боролось немало прихожан.

Ни строгие предписания врачевателей, ни слезы единственной дочери — ничто не в силах было удержать старика в постели.

— Увы, — твердил он, — это моя последняя месса, я знаю, я знаю, потому не желаю умирать, не прикоснувшись к клавишам оргáна в последний раз, а сегодня… сегодня, в Рождественский сочельник, тем более. Идем, я требую, приказываю: идем в церковь!

Его желание исполнилось; медленно проплывая над головами прихожан, достиг он наконец цели своей, вознесенный руками почитателей на хоры, занял место у оргáна. Служба началась. Колокола пробили полночь.

Всенощная потекла своим чередом, слова Евангелия разнеслись под сводами собора, вот уже и обряд дароприношения свершился, действо достигло кульминации: священник вознес длань, дабы освятить прихожан, поднятая рука на миг застыла в торжественной неподвижности.

Облако ладана голубоватым туманом заполнило все пространство церкви, взволнованно и мерно зазвенели колокола, маэстро Перес возложил свои дрожащие от волнения руки на клавиши оргáна.

Сотней голосов отозвались трубы инструмента, разом слились в один дивный пронзительный аккорд и смолкли, постепенно затихая, словно молния или стремительный порыв ветра, отдаленным эхом, дыханием многократно отзываясь под сводами храма.

Первому аккорду, подобному голосу, вопрошающему с грешной земли горние выси, отвечал далекий и нежный глас, с каждым новым мгновением рос и креп, прежде чем превратился в мощный громоподобный поток небесной гармонии. Так поют пречистые ангелы, спускающиеся из заоблачных далей в наш мир.

Затем послышались дивные далекие гимны огненных серафимов. Тысячи тысяч гимнов соединялись в единый голос, но и он оказывался всего лишь, пусть и чýдным, аккомпанементом удивительной надмирной музыки, что растекалась океаном чудесного и таинственного эха, подобно лоскутам облаков, стелющихся над морскими волнами.

Один за другим стихали голоса. Мелодия с каждой нотой становилась все проще и невесомее. Теперь лишь два голоса перекликались и переплетались между собой. Наконец остался один-единственный, пронзительный и утонченный, словно блестящий луч солнца во тьме… Священник склонил чело, и над его седой главой, немного голубоватой в мареве курящеюся ладана, пред глазами паствы явился Агнец. И в тот же самый миг мелодия сверкнула трелью, стала расти, шириться, наливаясь силой; трель разорвала мощью гармоний незыблемый покой храма. Приделы вздрогнули, зазвенели, откликаясь на гром аккордов, им вторили витражи цветного стекла, они вздрогнули и запели в своих узких стрельчатых проемах.

Каждая крохотная искорка, стремительная и невесомая нота, слагала дивный аккорд, плела чудесную мелодию, которая исподволь, издалека рождалась из тишины небытия, наплывала, заполняла собой все свободное пространство и пела на разные голоса, будто это пела и не нота, не мелодия, не музыка вовсе, а сами воды и птицы, порывы ветра и листва, люди и ангелы, грешная земля и чистые небеса — все они, каждый на своем наречии, своим языком, слагали великий и могучий гимн во славу рождения Спасителя.

Ошеломленная и безгласная толпа внимала молча. Слеза наполнила глаза, напряженный, чистый и мощный дух стеснил грудь. Священник в алтаре почувствовал нарастающую дрожь в руках, почувствовал, как Он сошел на них, Он их коснулся — Тот, кого славили и люди, и архангелы, Тот, кого и люди, и архангелы нарекли своим Богом, Тот, кто был и его Богом, — тогда привиделось ему, будто отверзлись небеса и Агнец свершил преображение.

Оргáн все еще пел, но голос его постепенно угасал, подобно страннику, медленно и неустанно спускающемуся по несчетным ступеням бесконечной лестницы, словно возглас, тающий эхом в необозримой дали, оргáн все еще пел, как вдруг на хорах раздался душераздирающий крик, отчаянно и высоко вскрикнула женщина.

В трубах заклокотали странные, резкие ноты, похожие на сдавленные рыдания.

Толпа ринулась к лестнице, ведущей на хоры, остальные, те, что стояли поодаль, застыли в неподвижности, переполненные сладостным благоговением, с тревогой они обернули взоры на шум.

— В чем дело? Что случилось? — переспрашивали прихожане друг друга, но никто ничего толком не знал и дать ответ тоже не мог, все оставались в недоумении, беспокойство и глухой рокот нарастали, угрожая разбить благоговейное напряжение духа, нарушить и сам порядок в храме.