Эмилио Сальгари – Последние флибустьеры (страница 39)

— Что это означает?

— Когда знаменитый флибустьер Ван Хорн встречал среди своих людей такую сухую жердь, как ты, он присваивал ему прозвище «тридцать шестой калибр». Таковы были самые дальнобойные судовые кулеврины.

Дон Баррехо снова обнажил голову и низко поклонился.

— Но ты-то не Ван Хорн и не граф ди Вентимилья, — сказал он со своей обычной серьезностью. — Хотя всегда был славным флибустьером из тех, что бьются в последних рядах. Однако я тебе очень признателен за размер, какой ты мне присвоил. Ах, чертовы кулеврины!.. Если нам удастся запустить руки в сокровища великого касика Дарьена, придется изготовить для моей жены слиток размером с крупную картофелину и высечь на нем число 36. Это будет новая рыцарская ступень его высочества Мендосы 54-го.

— Почему пятьдесят четвертого?

— Предположу, что у тебя, как у всякого смертного, были предки, что ты родился не из морской пены. Значит, ты — пятьдесят четвертый наследник своего самого первого предка.

— Чтоб тебя черт побрал! — ответил Мендоса, разражаясь смехом.

— Это невозможно, дружище, — сказал дон Баррехо, — потому что дьяволов и чертей я оставил в своем погребе под охраной Риоса. А теперь помогите мне разрубить змеюгу, так как испанцы уже ушли.

— Ты в этом уверен? — спросил Де Гюсак.

— Разве не слышишь, что собачий лай доносится теперь издалека? Пес либо безнадежно ищет наш след, либо нашел другой.

— Да, они ушли, — подтвердил Мендоса.

Они схватили рептилию, изрубленную до жалкого состояния, и бросили ее в озерко; потом, взяв оружие и боеприпасы, оставили свое убежище, чтобы после долгого пребывания в воде искупаться в солнечном свете.

Вокруг водоема еще дымились головешки, на которых испанцы обжаривали кукурузные початки, судя по множеству рассыпанных по земле зерен. Значит, провизией они были снабжены в достатке.

День обещал быть чудесным. Дневное светило уже сверкало над вершинами восточной сьерры, заливая долину золотыми лучами, а легчайший ветерок веял над лесами, шевеля гигантские листья пальм и волнуя высокие кроны сосен.

Перепрыгивая с ветки на ветку в кустах крупноцветной анноны,[92] красивая птица размером около двух футов, с бурыми полосатыми перьями на спине и сероватыми на груди, с клювом длинным и острым, расширенными желтыми глазами, казалось, приветствует солнце, беспрерывно издавая из горла забавные звуки: дун ка-ду… дун ка-ду…

— Какой великолепный мог бы быть завтрак, — заметил дон Баррехо.

— У ботоко[93] очень нежное мясо, но мы вынуждены наблюдать за ними издалека. Наши ружья не могут стрелять. Как жаль!..

— А кроме того, мы должны быть очень осторожными, потому что испанцы не успели уйти далеко, — вставил свое слово Мендоса.

— Между тем урчание в животах становится угрожающим. Мы ведь разом отменяем завтрак, обед и ужин.

— Когда мы перевалим через гребень этой горки, можно отважиться на выстрел, дон Баррехо. А животы пусть пока поурчат.

Грозный гасконец глубоко вздохнул.

— К этому часу, будь я у себя в таверне, успел бы проглотить уже два завтрака.

— И отнес бы чашечку кофе своей сеньоре жене, — улыбнулся Мендоса.

— А вот теперь сам ступай к черту!..

— Предпочитаю подняться на гору. Ну, Де Гюсак, в атаку.

Они бросили последний взгляд на долину, извивавшуюся между склонами двух сьерр, казавшуюся теперь совершенно пустынной, а потом в полном молчании начали подъем через лес, надеясь оставить испанцев далеко позади и добраться раньше их к водопадам Маддалены.

Под пологом величественных стволов, достигавших сорока, пятидесяти и даже шестидесяти метров высоты, было настоящее изобилие дичи. Семейства длиннохвостых кроликов с нежно-розовой шерстью сновали в кустах; воротничковые рябчики, в те времена еще многочисленные в горах Центральной Америки, а ныне совсем исчезнувшие, на несколько мгновений появлялись среди свисавших фестонами лиан, показывая свои четыре крыла, потому что два крылышка располагались почти под самым горлом; рябчики раздували свои морщинистые зобы оранжевой окраски и приветствовали один другого пронзительными криками, а потом исчезали в зарослях; на стволах сосен хохлатые дятлы[94] величиной с сороку, с хохолками на головах, яростно долбили кору своими острыми и твердыми, как сталь, клювами, выискивая в ней личинки насекомых.

Сверху и почти до самой земли описывали занимательные зигзаги тучи белок-летяг размером не больше мышки, у которых шерсть на спине была перламутрово-серой окраски, а брюшко — белое, мордочка — розовая, маленькие черные ушки — совершенно черные; в прыжке они растягивали боковые перепонки, заменявшие им парашюты.

Дон Баррехо, которому никак не удавалось утихомирить свои кишки, повелительно требовавшие завтрака, меланхолично поглядывал на эту дичь, казалось издевавшуюся над ним.

— Tonnerre!.. — пробормотал он. — Нам дано изысканнейшее жаркое, а я вынужден только смотреть на нее. Такое не может долго продолжаться. Я и так уже достаточно тощ, чтобы худеть еще больше.

В полдень, пройдя несколько каньонов, трое авантюристов, проголодавшихся как никогда в жизни, достигли вершины сьерры. Перед ними открылись другие вершины, которые надо было преодолеть, если беглецы не хотели попасть в руки испанцев.

Они разрядили аркебузы, опасаясь, что порох все еще не высох, и бросились в чащу кустарника: посмотреть, будет ли у них, наконец, долгожданный завтрак.

Очень скоро слева и справа зазвучали выстрелы, гулко отражаясь от склонов глубокого ущелья. Кролики, султанки, воротничковые рябчики в большом числе падали под выстрелами охотников, которые не только безукоризненно владели холодным оружием, но и были столь же замечательными стрелками, в особенности Мендоса.

Они уже разожгли огонь под укрытием скалы, защищавшей от довольно сильного ветра, гулявшего по сьерре, и начали ощипывать пернатых, как вдруг дон Баррехо подкинул в воздух только что начатую тушку рябчика, сопроводив этот жест своим обычным «tonnerre!».

— Уж не спятил ли ты? — спросил ошеломленный Мендоса. — Видимо, правду говорят, что пуна[95] нередко поражает мозг.

— Но не уши, дружище, — ответил грозный гасконец. — Разве ты ничего не слышишь?

— Слышу, как бурлят горные потоки.

— А ты, Де Гюсак? Ведь ты же гасконец, как и я, а значит, наделен более тонким слухом.

— Опять собаки?

— Да, она лает на склоне сьерры. Эта проклятая бестия унюхала нас даже на большом расстоянии и теперь пытается добраться до нас.

— Но она должна находиться еще очень далеко.

Дон Баррехо стукнул себя кулаками по голове.

— Клянусь всеми чертями, запертыми в моем подвале!.. — выкрикнул он в бешенстве. — Неужели мы так и не сможем ни поспать, ни поесть?

— Дружище, — попытался успокоить его Мендоса, — знаешь, что делают испанцы, уходя на войну? На завтрак они затягиваются сигаретой, обедают луковицей, а ужинают серенадой, спетой луне.

— А если луны на небе нет?

— Все равно бренчат на гитаре, — ответил Мендоса.

— Я и в самом деле слышал об умеренности и выносливости испанских солдат, — сказал дон Баррехо. — И что же?

— Продолжим драпать.

— Даже не отведав вот этих двух рябчиков? Ну нет, ни за что!.. У нас тоже есть право на перекус, и мы воспользуемся им, клянусь всеми дьяволами Нового Света!.. Та собака еще очень далеко, да и идет она, может быть, совсем по другому следу. К тому же мы находимся на гребне сьерры, наши аркебузы хорошо просохли, и мы сумеем защититься. Де Гюсак, раздувай огонь.

Глава XVI

В ВЫСОКОГОРЬЕ

Дон Баррехо, как настоящий гасконец, был человеком слова, а так как аппетит у его товарищей разыгрался, то все согласились, что пора приготовить завтрак и съесть его, а не рваться в бой, как это вошло у них в привычку.

На склонах сьерры продолжала лаять собака, которую, должно быть, природа наделила исключительным нюхом, раз уж она уловила запах врага на столь огромном расстоянии. Вероятно, она шла напрямик по какому-то каньону, ведя за собой солдат, горящих желанием покончить, после стольких утомительных маршей, с неуловимыми авантюристами.

А те готовились к завтраку. Меню составили два рябчика, насаженных на ружейный шомпол и искусно подрумяненных Де Гюсаком. Он-то ведь тоже был трактирщиком. Мендоса добавил к этому блюду жирненького кролика, который при поджаривании распространял вокруг изысканный запах, что могло быть опасным, если иметь в виду собаку, идущую по следу.

Беглецы торопливо позавтракали, несмотря на бахвальство гасконцев, уверявших, что не сдвинутся с места, пока не покончат с едой.

Лай проклятой собаки все время раздавался на склоне сьерры и с минуты на минуту становился все отчетливее, и это несколько обеспокоило обоих хвастунов.

— Пора смываться, — сказал Мендоса, нетерпеливо ожидавший встречи с отрядом флибустьеров. — Кто хочет драться, пусть остается. Что касается меня, я поберегу брюхо для другого случая.

— Потому что оно уже полно нежным мясом рябчиков, — хмыкнул дон Баррехо. — Если бы ты был голоден, то противостоял бы тем чертям, что нас преследуют. Однако признаюсь, что я согласен с тобой: пора выступать. Ты знаешь дорогу, Де Гюсак?

— Когда мы пересекали сьерру, я показал вам водопады Маддалены. Дорога будет долгой и трудной, но уверяю вас, что доберемся до них раньше ваших товарищей, если им придется идти по долине Сеговии.