Эмили Сувада – Этот жестокий замысел (страница 61)

Цзюнь Бэй и я не один и тот же человек. И я не одна из ее версий. Не бледная копия, да и вообще не копия. А что-то совершенно другое, существующее рядом с ней, как два горизонта, которые я видела несколько минут назад, когда уничтожала дронов. И я чувствую ее сейчас, чувствую силу ее мыслей, врезающихся в мои, словно волна в прибрежные скалы.

Она умнее и сильнее меня. Она уже однажды перехитрила «Картакс». Она единственная, у кого есть шанс остановить это.

И, думаю, я знаю, как ее вернуть.

Я встречаюсь взглядом с Коулом и сильнее сжимаю пистолет в руках. В нем все еще обычные патроны – полые полимерные пули, начиненные исцеляющей сывороткой. Я так и не успела его перезарядить. Не знаю, сработает ли это, но ближе всего к разрушению стены я оказалась, когда очутилась на грани смерти. Возможно, они причинят мне достаточно боли, чтобы наконец высвободить океан внутри меня, или я просто истеку кровью в пустыне, пока Энтропия будет гореть в огне.

Но именно из-за этой неуверенности в том, что я выживу, мне кажется, что все сработает.

– Кэт, что ты делаешь? – дрожащим голосом спрашивает Коул.

– Я люблю тебя, – говорю я. – Хочу, чтобы ты знал это, на всякий случай.

Его глаза расширяются:

– Что ты творишь?

Я смотрю на Агнес, а потом на Леобена, желая объяснить им все, но понимаю, что сейчас нет на это времени.

– Простите меня, – шепчу я, а затем прижимаю пистолет к груди и нажимаю на курок.

Глава 35

На мгновение все мои чувства заполоняет боль. Я окунаюсь в мир бархатной черноты без единого лучика света или очертания – только ощущение пули, разрывающей плоть и раскалывающей кости. Руки взлетают к груди, с губ срывается крик, а тьма рассыпается на осколки. Я оказываюсь в большой, гулкой комнате. Бетонные стены, потолок и глянцевый белый пол. Напротив меня на стене висят десятки темных экранов, а под ними стоит заваленный какими-то вещами лабораторный стол. Помещение освещают треугольные лампы дневного света, а сквозь стеклянную стену вдали виднеется силуэт трех гор. Тяжелые грозовые облака нависают над их остроконечными вершинами, и вспышки молний освещают стаю голубей, кружащих под дождем.

Я оказалась в лаборатории «Проекта Заратустра», в комнате, где взорвала генкит, лежу на полу, мое тело сотрясает дрожь, а из груди сочится кровь. Рану зажимают две руки, но это не Коул или Ли.

Это Цзюнь Бэй.

Ее темные волосы собраны в растрепанный хвост, а мешковатые рукава толстовки закатаны до локтей. То, что я вижу ее, терзает меня сильнее, чем боль, пронизывающая грудь. На внутренней стороне ее руки светится полоска кобальтовых светодиодов, а от них вверх тянутся четыре лей-линии, скрываясь под толстовкой. Одна из них выныривает на горле, проходит под волосами и исчезает на затылке. Цзюнь Бэй стоит на коленях, склонившись надо мной, и пытается остановить кровотечение. Ее руки скользкие от крови, а пряди волос падают на лицо.

– Из всех глупостей, которые ты совершаешь, Катарина, эта может стать самой ужасной, – говорит она.

Удивление проносится по моему телу, когда я смотрю на нее. Ее глаза – чистейший, яркий изумруд, а на лбу появилась складка. Это не сон. И не глюк воспоминаний. Это реальный момент, который я пережила раньше. У меня перехватило дыхание.

– Ты все еще жива.

– Но явно не благодаря тебе, – бормочет она.

Я смотрю на нее, пытаясь собраться с мыслями. Она не просто другая сторона моей личности. Она совершенно другой человек. Темное пространство, которое отрезал имплант. И на прошлой неделе я видела не воспоминания, а ее.

Цзюнь Бэй и есть тот океан, что прячется за стеной в моем сознании.

– До сих пор не верю, что ты выстрелила в нас, – сильнее прижимая ладони к груди, говорит она.

Ее лицо раскраснелось от напряжения, а алые пятна пропитали толстовку. Кровь все еще хлещет из раны.

Но это не может происходить в реальности.

Я не в лаборатории «Проекта Заратустра». Я лежу посреди пустыни с пулей в груди. Это всего лишь VR-симуляция, но руки Цзюнь Бэй ощущаются вполне реально. Я чувствую холодную, скользкую плитку подо мной и лужу крови, а сломанное ребро пронзает боль от усилий Цзюнь Бэй. Осмотрев комнату, я вижу гудящий генкит и еще горы за окном. В холодном воздухе пахнет дезинфицирующим средством и кровью. Я знаю, что хорошо смоделированные виртуальные реальности трудно отличить от реальности, но уровень детализации этой потрясает. Нет ни одного намека, что меня на самом деле здесь нет.

Я кашляю и закрываю глаза.

– Почему все кажется таким реальным?

– Потому что это не какая-то виртуальная реальность, – говорит она, встречаясь со мной взглядом. – Это симуляция, которую я создала несколько лет назад. Она связана с имплантом, который подгружает ее в наш мозг. Ты воспринимаешь ее так же, как собственные сны. Просто твой разум делает ее реальной.

– Тогда почему ты давишь мне на грудь?

– Я пытаюсь спасти нас, – говорит она. – Я же сказала – твой разум делает ее реальной. Панель справится с раной в теле, но сейчас меня больше волнует наш мозг.

Ее голос звучит так, словно она на грани отчаяния, хотя я не понимаю, почему она так стремится остановить поток крови от виртуального огнестрельного ранения. Она приподнимает окровавленную руку, оглядывается по сторонам и замечает кухонное полотенце, висящее на крючке рядом с лабораторным столом. Цзюнь Бэй моргает, и оно тут же появляется у нее в руке.

– Кажется, кровь остановилась, – говорит она, сминая полотенце в клубок и прижимая к ране. – Пожалуйста, не делай больше таких глупостей. Держи и продолжай давить.

Она приподнимает мою руку и прижимает ее к полотенцу, а затем садится на пятки.

Я молча смотрю на нее. Я все время думала, что Лаклан сохранил во мне резервную копию воспоминаний, но это что-то другое. Он закрыл в клетке одного человека и создал с ним кого-то нового.

– Что, черт возьми, Лаклан сделал с нами? – спрашиваю я.

– Я все еще пытаюсь это понять, – говорит она.

– Но как мы можем обе существовать в одном мозгу?

Она вытирает руки о переднюю часть толстовки.

– В мозгу достаточно места для нас двоих. Левая лобная доля моя, а правая – твоя. Между нами стоит стена, которую удерживает имплант, и, если мы обе хотим выжить, очень важно, чтобы она там и осталась. Насколько я поняла, мы можем существовать раздельно, пока имплант сохраняет барьер, но каждый раз, стоит ему опуститься, мы обе теряем и приобретаем что-то друг у друга. А мне бы хотелось остаться такой, какая я есть, и, уверена, ты тоже. Думаю, мы обе сможем так жить и дальше, но нужно действовать сообща.

Я качаю головой. Мне все еще не верится, что она реальная. И она все время была там. Запертая в собственном теле.

В нашем теле.

– Что значит «обе сможем жить»? – спрашиваю я. – У нас только одно тело.

– Поверь, я прекрасно об этом знаю. – Она прижимает колени к груди и встает. – Не представляешь, как я «обрадовалась», когда очнулась и поняла, что ты тоже живешь в нем. Какое-то время мне казалось, что это сон. Скорее уж кошмар. Но потом поняла, что что-то случилось с моим мозгом. Не знаю, откуда появилась ты, но мы обе сейчас здесь и должны выяснить, как выжить.

– Но мы не сможем сосуществовать вместе.

Она закатывает глаза:

– Как же узко ты мыслишь. Неужели ты ничему не научилась у Регины? Почему мы должны ограничиваться принятым всеми определением человека? У нас две руки, два глаза и два уха. Так почему у нас не может быть два разума? Сначала мне это тоже не понравилось, но ты только представь, какие исследования мы бы могли провести. Мы с тобой это что-то новое… что-то неожиданное. Наверное, уйдут годы, пока мы наконец поймем, как работает наш мозг, и мне уже безумно хочется приступить к работе. Но сначала мы должны продержаться следующие несколько часов.

Приподняв голову, я смотрю, как она подходит к лабораторному столу. Боль в груди быстро проходит. Не знаю, случилось ли это потому, что кто-то вколол мне исцеляющую сыворотку в реальном мире, или мой разум воспринимает все так реально, что я начинаю чувствовать себя лучше.

– Нам нужно вместе придумать план, – говорит она, поворачивая кран над стальной раковиной и начиная мыть руки.

Я осторожно приподнимаюсь на локте, все еще прижимая к груди скомканное полотенце. А затем осматриваюсь вокруг – горы снаружи, темные экраны на стене, генкит. Это идеально воссозданная комната, где я убила марионетку.

– Как давно ты здесь? – спрашиваю я.

– Не долго. – Она берет еще одно полотенце и вытирает руки. – Я не сразу пришла в себя. Первое, что я увидела, очнувшись, как лежу на кушетке у того доктора, который вырезал исцеляющий модуль из нашей панели. Маркус, да? А до этого код Лаклана вырабатывал ЭРО-86, и это не давало мне проснуться. Еще помню отрывки, как он превращал меня в тебя, а до этого только то, что происходило в лаборатории «Проекта Заратустра».

Я сажусь и убираю полотенце от груди. Футболка залита кровью, а в ткани появилась дыра, но кожа, на которой еще несколько минут назад зияла рана, уже зажила.

– А Энтропия? – спрашиваю я. – Те полгода?

Она вздыхает:

– Ничего существенного, отдельные обрывки, которые почему-то не стерлись. Но эти месяцы исчезли из памяти нас обеих.

Я смотрю на нее, она выглядит такой юной – потому что на самом деле юная. Когда Цзюнь Бэй последний раз принадлежало это тело, ей было пятнадцать. Она не постарела, провела все это время запертая в клетке и даже не дышала. Это мысль ужасает меня, но последние два года были не самым лучшим временем для пробуждения. Ей не пришлось пережить ни одной вспышки. Она не скрывалась от облаков, не ела дозы иммунитета, не видела ужасов чумы.