Эмили Сувада – Этот жестокий замысел (страница 38)

– Вот как ты выглядишь, – говорит она. – Ты маленькая, округлая, и у тебя много усиков, с помощью которых ты управляешь своим телом. Все остальное – иллюзия. Если ты водишь машину, то не становишься ею, а остаешься водителем. Не обманывайся насчет автомобиля из своей плоти. Ты должна понимать, кто ты на самом деле, чтобы изменить себя.

В ее глазах горит голод, когда она произносит слово «изменить», и я оглядываюсь на дверь лаборатории, задаваясь вопросом, запирается ли она снаружи.

– Я знаю о твоем даре, – говорит она. – Я посвятила свою жизнь исследованиям человеческого тела и мозга, но все результаты очень незначительные. Если бы ты согласилась поработать со мной и изучить, насколько способен изменяться твой разум, то, возможно, это ознаменовало бы рассвет нового мира.

По спине ползет дрожь. Нечто подобное Лаклан написал в записке, которую нашел Мато.

– Подумай о перспективе, – продолжает она. – Представь, что ты сможешь контролировать свои мысли, как мы контролируем алгоритмы в своих телах. Представь себе, что ты сможешь останавливать отвлекающие факторы, которые обстреливают нас каждую минуту каждого дня. Наш разум как дикий, заросший лес с густым кустарником, через который нам приходится пробираться, чтобы не сбиваться с мысли, но однажды с твоей помощью мы сможем научиться превращать его в красивый сад.

– Поэтому ты хотела, чтобы я пришла сюда? – спрашиваю я.

– Частично. – Она отворачивается, приподнимает ворона с плеча и пересаживает себе на запястье. – Еще мне хотелось загладить свою вину – любым доступным способом. Если захотите, ты и твои друзья можете остаться жить в Энтропии. Я не лгала, когда говорила, что «Проект Заратустра» был самым жестоким из всего, что я когда-либо видела. Именно из-за него я и уехала из «Картакса». – Ее взгляд скользит по телам, плавающим в резервуарах у стены. – Мне удалось забрать с собой несколько человек, но я не смогла спасти вас пятерых и с тех пор жалела, что пришлось оставить вас. Мы с Лакланом пытались пару раз вытащить вас, но так и не смогли.

В груди все сжимается.

– Лаклан пытался вытащить нас?

Она кивает, поглаживая клюв ворона.

– Нет никаких оправданий тому, что он сделал, но ты должна понимать, как в «Картаксе» контролируют это. Все было по-другому, пока власть не захватил Бринк. Прежним лидером была женщина, которую мы звали Гадюкой. Такая же быстрая и смертоносная. Она обладала невероятной способностью манипулировать людьми.

Я открываю рот, чтобы спросить Регину, как манипулировали Лакланом, но останавливаюсь. На самом деле мне не хочется знать, с помощью чего его могли контролировать. Не хочется слышать оправданий тем годам пыток, которым он подвергал меня и других. Но в глубине души, где я все еще считаю себя его дочерью, мне отчаянно хочется услышать объяснения, любые объяснения того, почему так горячо любимый мною последние три года человек делал такие ужасные вещи.

– Не думаю, что кто-то может оправиться от того, что сделали с нами в «Картаксе», – пересаживая ворона в одну из клеток на стене, говорит Регина. – Нелегко исцелиться от этого. Не в нашем мире.

Я прислоняюсь к лабораторному столу.

– А что произошло с тобой?

Задав вопрос, я тут же подумала, что он слишком личный, но Регина, кажется, не возражает.

– Однажды я попыталась выбраться из «Картакса», но мне не удалось, и Гадюка чуть не стерла меня с лица земли за это, – говорит она, рассматривая клетки на стене. – По собственной глупости я взломала свою панель и сбила алгоритм контроля за рождаемостью. А потом забеременела. Я не понимала, что показатели гормонов реальные, пока не стало слишком поздно. – Отбросив волосы с лица, Регина переводит взгляд на меня, и на ее лице появляется смущенная улыбка. – Это была просто глупая ошибка, да и мне не хотелось иметь ребенка – до того момента я вообще не хотела детей, а его отец уже был женат. Но в тот момент я была готова пожертвовать всем ради него. Поэтому мне пришла в голову мысль уйти из «Картакса», но Гадюка не позволила. Она сказала, что они заберут ребенка и поместят в интернат, чтобы я могла и дальше работать сутки напролет. Но мне больше всего на свете хотелось спокойной жизни.

Она поднимает руку к одной из клеток и, просунув палец сквозь решетку, почесывает шею ящерке, которая свернулась на палочке.

– Я сказала Гадюке, что все равно уйду, а она начала угрожать ребенку. И в одну прекрасную ночь я выбралась из «Картакса» с одеждой в рюкзаке и именами генетиков, которые могли бы меня приютить. Мне удалось добраться до пустыни, устроиться здесь и родить девочку. Она выглядела точно так же, как и я в детстве. И впервые я осознала всю привлекательность естественной ДНК. Но Гадюка нашла нас. Не знаю как. Я знала, что стоит на время оградить ребенка от внешнего мира – моя мама бы точно этого хотела, – но при этом никогда не придерживалась правил, которых не понимала. Поэтому, когда малышке было две недели, мы с ней отправились в город. А вечером у нее поднялась температура и появились синяки на теле.

Меня пронизывает озноб.

– Они заразили ее?

Регина прижимает ладони к лабораторному столу.

– Гадюка решила, что это подстегнет меня, поможет преодолеть барьеры, которые мешали мне разобраться с вакциной. И у меня не осталось выбора, кроме как вернуться в «Картакс», чтобы кодировать все свободное время, которое оставалось от общения с ребенком. Но вскоре появился запах, и я уже не могла находиться рядом с ней. Они поместили ее в стеклянный короб, и малышка все время плакала.

Я закрываю рот, не зная, что сказать.

Регина поднимает голову и горько улыбается:

– Я почти сделала это, понимаешь? Я подобралась очень близко – мне не хватило всего недели. Вакцина была написана специально для нее и не сработала бы с кем-то другим, но это был бы самый большой прорыв за многие годы. Но время вышло. Они утащили меня еще до взрыва, но я слышала его. И слышала каждый раз, когда потом садилась за вакцину. Не думаю, что когда-нибудь смогу кодировать так же вдохновенно, как в те две недели. Я отдала все, что имела, но этого оказалось недостаточно.

От ужаса произошедшего у меня пропал дар речи, поэтому я просто качаю головой. Воспоминание о покрытой синяками груди Дакса мелькает перед глазами. Он сказал, что заразилась вся команда. Что после этого работа пошла эффективней.

Как в «Картаксе» могли так поступить?

– Но я ушла не из-за этого, – говорит Регина. Она откидывает голову назад и смотрит на стену с клетками, в которых сидят змеи и птицы. – После смерти дочери я просто сдалась и позволила им удерживать меня там. Я просыпалась, когда меня будили, работала, когда мне говорили, и спала, когда разрешали. А еще пыталась кодировать, но внутри образовалась пустота, да и код тоже выглядел пустым. Но Гадюка нашла способ мотивировать меня. Она поняла, что перегнула палку, и решила все исправить.

В груди начинает покалывать.

– Что значит «все исправить»?

Регина медленно опускает голову и смотрит на меня своими черными глазами.

– Гадюка решила дать мне возможность начать все сначала с моей малышкой. Клонирование. В «Картаксе» создали копию ребенка, которого у меня забрали. Я не знала, что ее ДНК добавили в эксперимент, даже не догадывалась об этом, иначе бы ушла или убила всех и сожгла то место дотла. Когда мне рассказали, ей уже было шесть месяцев и ее маленькие ножки стучали по стеклянному резервуару, а из ручек торчали провода. Ты знала, что, находясь в таких баках, они могут открывать глаза? Я видела ее всего один раз и сразу поняла, что должна сбежать оттуда, иначе они сделают это снова – позволят мне влюбиться, а потом начнут угрожать ей. И она бы ни минуту не прожила в безопасности.

Воздух в комнате меняется, а покалывание в груди перерастает в боль.

Регина смотрит на меня своими ониксовыми глазами:

– Ты должна поверить мне. Я ушла, чтобы защитить тебя.

Глава 21

Кажется, будто комната погружается в тишину, все – журчание воды, стекающей по стенам, крики птиц в клетках – растворяется, и только слова Регины эхом звучат в ушах: «Я ушла, чтобы защитить тебя».

Океан воспоминаний разбивается волнами о стену в моем сознании, когда я всматриваюсь в ее лицо, выискиваю черты сквозь ее чешую цвета ониксов и изумрудов, которая покрывает всю кожу. Высокие скулы, прямые, изящные брови. Я вижу намеки, еле уловимую тень Цзюнь Бэй, но это не все. Изгиб ее плеч, ум, светящийся в ее темных глазах, которые сейчас смотрят на меня. В моих клетках не осталось и капли ДНК Регины, но я чувствую это. Слабые, но настойчивые импульсы.

– Ты моя мать?

Она не отвечает, а вместо этого приближается ко мне и, скользнув пальцами по моему плечу, прижимает к себе. Я застываю от шока, но потом слегка прислоняюсь к ней, повернув голову так, что ее гладкая чешуйчатая щека оказывается у моей.

– Теперь ты дома, – говорит она.

Океанские волны все выше. Я чувствую что-то знакомое в запахе ее волос и в прикосновении щеки. А затем отстраняюсь.

– Я… я приходила к тебе раньше?

– Да, приходила. Ты сравнила свою ДНК с моей, которая хранилась в файлах «Картакса». А когда сбежала, то добралась до Энтропии и пришла ко мне. Ты прожила здесь полгода. Не в само́м городе, но мы постоянно встречались.