Эмили Сувада – Этот разрушительный элемент (страница 48)

– Подождите-ка. Что вы имели в виду, когда сказали, что нас нужно подготовить к транспортировке? – спрашивает Анна, косясь на ряд недавно отпечатанных резервуаров. – Вы же не думаете, что мы позволим вам запереть нас в этих штуках?

В это время солдаты подтаскивают Зиану к одному из них и подключают кабели. Их командир переступает с ноги на ногу.

– Приказ есть приказ, мэм.

– Ни за что, черт побери, – восклицает Анна и отступает назад, а ее глаза заполняются чернотой. – Если ты придумала план, как нам выбраться отсюда, Агатта, то сейчас самое время о нем рассказать.

– Дай мне секунду, – выдыхаю я и посылаю импульс из манжеты.

Я не позволю этим солдатам запереть Коула и Анну в резервуарах. Подключившись к интерфейсу системы безопасности, я пытаюсь вспомнить, как лучше начать атаку, чтобы вытащить нас отсюда…

Но прежде чем я успеваю запустить хотя бы один код, на экране в углу загорается красный фон, а из динамиков раздается сигнал тревоги. Солдаты застывают на месте, удерживая Зиану над самым резервуаром.

– Что случилось? – кричит один из них.

– Пришло сообщение, что начался мятеж, – отвечает их командир. – Видимо, протест, который организовали жители, вышел из-под контроля. Нужно обезопасить лестничные клетки. – Он распахивает дверь, через которую мы вошли, и жестом указывает остальным следовать за ним. – Пойдем, запрем их здесь. Все равно они никуда не денутся.

Солдаты тут же выбегают на погрузочную площадку и захлопывают за собой дверь. Через мгновение мы слышим, как закрывается замок, а светодиод у датчика на стене сменяется красным.

– Просто замечательно, – всплеснув руками, возмущается Анна. – Нужно было вырубить этих солдат еще в хижине. И тогда бы нам не пришлось придумывать, как выбираться из этого дерьма.

Вот только я не отвечаю. Потому что замечаю белый текст на экране: «ОБНАРУЖЕН МЯТЕЖ. АКТИВИРОВАНА БЛОКИРОВКА».

Но внезапно красный фон сменяется черным, и белыми цифрами начинается обратный отсчет десяти минут. А над ними появляется еще одна надпись: «ЗАПУЩЕН ПРОТОКОЛ «МЯТЕЖ». ИНИЦИИРОВАНО САМОУНИЧТОЖЕНИЕ БУНКЕРА «ХОУМСТЕЙК».

– Ребята? – вглядываясь в слова, окликаю я. – Думаю, у нас возникла проблема посерьезнее.

– Какая? – спрашивает Коул, а затем прослеживает мой взгляд и поворачивается к экрану. – Что, черт возьми, это значит?

– Кажется, именно то, что написано, – отвечаю я. – У нас осталось всего десять минут до того, как бункер уничтожит всех нас.

Глава 29

Мато уговаривает меня немного отдохнуть, пока мы едем по пустыне. Я решаю ненадолго закрыть глаза, но тут же погружаюсь в сон и открываю их уже в полдень. Солнце высоко светит в безоблачном небе, а скалистые холмы на горизонте образуют узоры, которые кажутся все более знакомыми по мере приближения к Энтропии. Поначалу нас окружает лишь бесплодная земля с камнями и жесткими коричневыми кустами, которые пробиваются сквозь песок, но со временем то тут, то там появляются проблески цвета. Алая лоза, ползущая по валуну. Пучок ярко-желтой пшеницы. С каждым километром мы встречали все больше и больше мутировавших растений, превращающих пустыню в пестрое лоскутное одеяло, их семена разнес ветер или птицы. А еще появляются черные перья с кобальтовым кончиком, которые скользят по земле и скапливаются вокруг камней.

Мато сидит рядом, его маска почти прозрачна, а кровь Леобена украшает засохшими пятнами его руки. Наверное, он устал и, уверена, все еще не пришел в себя после потери глаза, но не жалуется. Он не пытается меня разговорить, а молчание между нами скорее комфортное, чем неуютное. Мои мысли постоянно возвращаются к его словам о том дне, когда я стерла свои воспоминания… и о шестидесяти людях, погибших от моего кода.

Он сказал, что я убила их.

И от этой мысли меня пробирает озноб. Вот только вряд ли Мато лжет. Он единственный, кто знает, чем я занималась те шесть месяцев. Да, я убила охранников, когда убежала из лаборатории, и причиняла им боль в детстве, но это была самозащита. И это совершенно отличается от отправки шестидесяти человек на верную смерть.

Кем я стала, пока жила в пустыне с Мато?

– Мы уже недалеко от города, – покосившись на меня, говорит он. – Через несколько минут доберемся до окраин.

– Хорошо, – отвечаю я. – Есть новости от людей Новак?

Я опускаю солнцезащитный козырек, чтобы посмотреть на себя в зеркало. Но лучше бы я этого не делала. На коже пятна засохшей крови, волосы покрыты пылью, а на лбу красуется багровый синяк.

– Разговоры про нападение стихли, а на форумах «Небес» об этом вообще ни слова. Видимо, они решили скрыть это.

Я поднимаю козырек обратно.

– Но ведь должны были остаться выжившие. Кто-то же убежал оттуда? Нам же это удалось.

Мато поджимает губы. Его левый глаз все так же закрыт под маской, но вокруг него расцветает синяк.

– Да, но лишь потому, что Новак дала нам машину. И не забывай, что туда летели истребители. Может, Новак и удалось эвакуироваться, но остальные, скорее всего, погибли.

Я закрываю глаза и откидываю голову на спинку сиденья. Все, кого мы спасли от «Картакса», остались на той базе. А вместе с ними сотни людей Новак… Наверняка кто-то из них выжил. Почему Дакс решился разбомбить базу, зная, что там Леобен?

– Как ты себя чувствуешь? – спрашивает Мато.

Я приподнимаю бровь:

– Как я себя чувствую?

– Да, неврологически, – отвечает он. – Я посмотрел данные со спутников, и одичалых оказалось на много больше, чем я думал. Нам будет не так-то просто отправить код им всем. Это займет какое-то время.

Мой желудок сжимается. Он прав. Для этого потребуется дробить разум и использовать имплант, вживленный мне в мозг, чтобы разделить на множество отдельных составляющих. Я могу взломать панели одичалых, подключившись к ним по беспроводной связи, но их слишком много, чтобы управиться с ними за раз. Так что это удастся, только если я начну дробить разум.

Вот только от этого имплант будет работать на износ. И именно поэтому я еще не попыталась этого сделать. Имплант – единственное, что удерживает Катарину в моем разуме, и единственное, что мешает нам уничтожить друг друга. А я не знаю, насколько он близок к разрушению и повредит ли его хотя бы одно дробление. Но в то же время мне необходимо проверить «Панацею», а полчище одичалых – лучшая возможность сделать это. Так что мне придется пойти на этот риск.

– Какое шифрование ты используешь для передачи кода? – интересуется Мато.

– Я еще не решила, хочу ли вообще его шифровать, – покосившись на него, отвечаю я.

Мато предлагает отправить всем «Панацею», но не давать доступа к ее исходному алгоритму. Зашифрованный код позволит мне его контролировать после загрузки на панели – это даст возможность людям изменять свой мозг, только если я это позволю. А также даст мне возможность делать это. И я не уверена, что чувствую по этому поводу.

– «Панацея» слишком важна, чтобы рассылать ее просто так, – возражает Мато. – «Картакс» тут же завладеет кодом. Они воспользуются им против тебя и своих людей. Ты должна контролировать его.

– Но это не просто мой код, – говорю я. – «Панацея» неотрывная часть вакцины. По-моему, я не должна в одиночку контролировать что-то столь важное. Любой человек должен иметь доступ к алгоритму и изменять его по своему желанию. Так что вряд ли будет честно, если с помощью него я смогу воздействовать на их панели. И их разум.

– Я так не думаю, – отвечает он. – «Картакс» слишком сильно контролирует своих людей, но в таких местах, как Энтропия, контроль слишком слабый. Генхакерам никогда не удавалось объединиться и сплотиться ради общего дела, поэтому они не смогли достичь чего-то большего. Кто-то должен направлять нас, принимать за нас трудные решения… и это должна быть ты.

Я опускаю глаза.

– Может, и так, но я разрабатывала этот код, чтобы освободить людей, а не чтобы нацепить на них ошейники. И если я зашифрую «Панацею», то стану такой же, как Лаклан и «Картакс». Мы должны предоставить людям возможность сделать свой собственный выбор.

Мато фыркает:

– Выбор? Что, по-твоему, люди сделают с «Панацеей»? Что бы ты сделала с ней, если бы кто-то дал ее тебе несколько лет назад, когда ты жила в лаборатории?

Я снова поднимаю глаза и встречаюсь с ним взглядами.

– Я точно знаю, что сделала бы в этом случае. Да, мне причиняли боль, но я пережила это и не собиралась позволять тяжелому детству сломить меня. «Панацея» дала бы мне шанс стать счастливой. Стереть боль, которая разрасталась во мне. Именно поэтому я написала ее, чтобы излечиться от боли, злости и тех эмоций, которые настраивают нас против друг друга.

– Не верю, – качая головой, говорит Мато. – Ты бы не пыталась стать счастливой. Да и никто другой… ни в этом мире. Особенно после вспышки вируса. Ты вышла из лаборатории сломленной и напуганной. И в первое время ты хотела лишь выяснить, как вернуться туда и помочь остальным сбежать, но не могла того сделать. Ты боялась Лаклана, а еще вновь столкнуться с тем, что пережила. Ты погрузилась в работу над «Панацеей», чтобы найти способ побороть этот страх. И если бы тебе дали доступ к коду еще тогда, в лаборатории, ты и другие ребята захотели бы воспользоваться им, чтобы улучшить свои навыки выживания, обмана, а может, даже убийства. Появись у тебя возможность изменить свои инстинкты, ты бы не стала счастливее. Ты бы обозлилась еще сильнее. «Панацея» – это не лекарство от боли и гнева, Цзюнь Бэй. Это лекарство от бессилия.