Эмили Сувада – Этот разрушительный элемент (страница 42)

– Цзюнь Бэй, вместе мы сможем взломать их панели и отправить им код, – говорит Мато. – И тогда мы удостоверимся, работает код или нет.

– Да это не важно, – восклицает Новак, вновь принимаясь расхаживать по комнате. – Проводите сколько угодно тестов, но о создании кода мы объявим прямо сейчас. Я не стану рисковать жизнями своих людей, пока вы решаете проблемы с кодировками. Чем скорее все узнают об этом, тем больше шансов, что «Картакс» придержит свои атаки. Я подготовлю все к трансляции за несколько минут.

– Но что мы скажем? – спрашиваю я, все еще пытаясь прийти в себя.

Я думала, что исправление кода займет больше времени и у меня будет возможность продумать, что сказать о «Панацее» миру. Нужно найти способ показать людям, что код способен подарить им истинную свободу – контроль над собственным разумом и телом. Я хочу сказать им, что они больше не обязаны идти на поводу у страха и боли. Смогут стать теми, кем захотят. Смогут управлять своими инстинктами, прошлым и даже смертью.

Но как придумать такую речь за несколько минут?

– Ну, это самое легкое, – уверяет Новак. – Мы просто расскажем людям правду о вакцине. Скажем, что ими манипулировали и пичкали ложью, что в их телах есть код, который «Картакс» планирует использовать, чтобы контролировать их. А затем расскажем, что создавали этот код как инструмент для изменения тела и ума, но руководители «Картакса» планируют использовать его, чтобы люди и дальше им подчинялись. И тогда мирные жители бункеров обернутся против них, а война закончится, так и не успев на- чаться.

Я хмурюсь.

– Но в «Картаксе» хотят избавиться от «Панацеи». Они не заинтересованы в этом коде.

– Конечно заинтересованы, – возражает Новак. – Они готовы на все, чтобы лучше контролировать мирных жителей в бункерах. Вот почему мы должны убедиться, что код не попадет в их руки. Трудно придумать, что могло бы заинтересовать руководителей «Картакса» сильнее, чем возможность изменять сознание мирных жителей в их бункерах.

– Но, если мы скажем это, люди посчитают, что код опасен, – говорю я. – Люди решат, что это оружие. И они не захотят его устанавливать.

– Да какое это имеет значение? – Новак хмурится. – С помощью всего одной трансляции мы остановим войну и уничтожим «Картакс». Разве не таким был твой план? Начать новый мир без них?

– Таким, – тихо бормочу я.

Сомнения уже не просто грызут меня, а раздирают на куски. «Панацея» должна была возвестить о начале новой эры не потому, что она остановит войну, а потому, что искоренит боль и страх навсегда. Но Новак плевать на это, и, что еще хуже, она права насчет «Картакса». Если они заполучат доступ к коду, то смогут использовать его как оружие. Так что распространение «Панацеи» опасно не меньше, чем распространение «Косы». Мне казалось, что я создаю алгоритм, который откроет двери в новый мир, свободный от насилия и угнетения. Но, судя по всему, вышло совершенно по-другому.

– У нас мало времени, – объявляет Новак. – Разведчики засекли, как из одного из местных бункеров вылетела целая эскадрилья[6].

Мато поднимает голову.

– Они начали атаку?

– Не всеобщую, – уточняет Новак. – По крайней мере, пока. Мы засекли лишь один рой, но он большой. И мы не знаем, что они планируют атаковать, но, вполне возможно, они летят к Энтропии. Они захотят отомстить нам за то, что мы схватили Леобена. И если мы откроем трансляцию прямо сейчас, то сможем заставить их повременить.

– Хорошо, – соглашается Мато. – Цзюнь Бэй… ты готова?

Я лишь киваю, сжимая и разжимая кулаки. Кажется, время пустилось вскачь. Еще несколько минут назад я привязывала Леобена к креслу, но тогда я понимала, что поступаю правильно. Мне нужно было завершить «Панацею». И все остальное меня не волновало. Но теперь на карту поставлено гораздо больше, чем я предполагала.

И я не знаю, что мне делать.

Из коридора доносится грохот. Новак вздрагивает, а ее глаза стекленеют. Это очень напоминало взрыв. Люди на погрузочной площадке переносили сотни снарядов – ракеты, мины, гранаты – и им всем по сорок лет. Если один из них оказался неисправен, он мог разнести половину помещения.

– Происшествие у восточного служебного входа, – нахмурившись, говорит Новак. – Камеры неисправны.

– Там будут раненые, – восклицаю я и хватаю поднос с пузырьками исцеляющей сыворотки. – Мы с Мато отправимся туда.

Помощь раненым даст мне необходимое время, чтобы привести мысли в порядок.

– Подождите! – кричит Новак. Ее глаза бегают из стороны в сторону, а плечи напрягаются. – Мы не выгружали боеприпасы у этого входа.

– Тогда что там произошло?..

Раздается еще один взрыв, но он гораздо ближе. За ним следуют крики, пол сотрясается под ногами… а следом звучат выстрелы.

Новак резко выходит из сеанса VR.

– Это «Картакс». Эскадрилья направлялась не в Энтропию. Она летела сюда. У нас на пороге чертова армия.

Мой желудок сжимается.

– Видимо, они выследили нас. Должно быть, мы что-то упустили.

– Это невозможно, – возражает Новак. – Погрузочная площадка, на которую вы прибыли, защищена от электромагнитных излучений. А всех, кто прибыл с вами, я поместила в такие же защищенные комнаты, чтобы убедиться, что ни один из маячков не мог передать сигнал.

Я смотрю на Мато.

– Значит, это кто-то из нас.

– В тебя стреляли? – спрашивает он. – Какая-нибудь из пуль повредила кожу?

– Нет, – отвечаю я, находя на ощупь край футболки и задирая ее.

Мои ребра покрыты черно-фиолетовыми синяками от пластиковых пуль, но нет никаких открытых ран.

– Кажется, нет. И это не Леобен… Я вытащила маячок из его руки.

– Значит, это я. – Лицо Мато мрачнеет. – Я нашел маячок у себя на запястье, но, судя по всему, это была приманка. Они удерживали меня несколько недель и наверняка успели вживить еще один. Мне следовало догадаться. Они могли имплантировать его, пока я спал… куда угодно.

– Ну так найди его и вытащи, черт подери, – взрывается Новак. – А я пока проверю, что там творится.

Она поворачивается и выходит из комнаты. Я посылаю импульс из манжеты, чтобы просканировать тело Мато и найти маячок размером с булавочную головку, похожий на тот, что я вырезала из Леобена. Но от рядом стоящего оборудования – генкита на тележке и Wi-Fi роутера в коридоре – исходят помехи, поэтому я увеличиваю силу импульса и сосредотачиваюсь на его фигуре. В этом режиме мне не видно ни его ног, ни туловища, ни правой руки, но левая рука, лицо и шея превращаются в три ослепительных звезды. Панель Мато, маска и имплант в основании черепа издают столько электромагнитных помех, что в их сиянии мне ни за что не распознать слабые волны от маячка, если он спрятан рядом с ними.

– Думаю, он рядом с маской, панелью или имплантом, – вздыхаю я. – Ты можешь заглушить их сигналы или отключить на время?

Он крепко сжимает губы.

– Могу, но они не должны отключаться. Множество функций в моем теле полностью зависят от них. Я даже не уверен, что не потеряю сознание, отключив их. У меня может случиться инсульт.

– Давай попробую еще раз, – предлагаю я и посылаю еще один импульс.

Прищурившись из-за яркого света, я обвожу его взглядом, но понимаю, что это бесполезно. Я ничего не вижу. Как-то Мато сказал Катарине, что перенес на имплант некоторые функции своего мозга – движение, дыхание, пищеварение. Когда он ходит, то команды мышцам посылает не мозг, а имплант. Он сделал это, чтобы освободить больше места для кодирования и мышления, но это означает, что, когда его панель и имплант отключаются, он остается совершенно беспомощным. Резкое отключение панели и модулей опасно для любого человека – это может вызвать шок, а клетки могут начать отторгать гентех, находящийся внутри них. Но когда вы полагаетесь на код, который помогает вам дышать, это еще более опасно.

– Их нужно отключить лишь на несколько секунд, – говорю я. – Мне хватит этого времени, чтобы отыскать маячок. С тобой ничего не случится, обещаю.

Еще один взрыв, а следом за ним и крики эхом разносятся по коридору. Должно быть, солдаты скоро проникнут на базу.

– Может, мне лучше вернуться к ним, – предлагает Мато с нотками страха в голосе. – У нас не так много времени, а маячок может оказаться очень глубоко. Его могли вживить мне в мозг.

От этой мысли по телу расползаются мурашки не потому, что это пугает меня, а потому, что именно так бы поступили в «Картаксе».

– Мы со всем разберемся. Но давай для начала выясним, где он находится, хорошо?

Кивнув, он оглядывается на дверь, усаживается на хирургическое кресло и откидывается на спинку. А затем закрывает глаза, и тусклые светодиоды на его маске отключаются. Следом отключается панель, а через мгновение его тело начинает сотрясать дрожь.

– Ч-черт, как же больно, – выдыхает он, зажмурив глаза и запрокинув голову. – Давай быстрее.

Я хватаю его за плечи и, послав импульс из манжеты, склоняюсь над ним. Яркое свечение его панели исчезло, оставив после себя затухающий ореол, но сквозь него не пробивается не единой искорки света. Я перевожу взгляд на его голову и даже обхожу кресло вокруг, чтобы рассмотреть череп под разными углами и заглянуть на шею. Мато дергается и корчится на стуле, наполняя воздух комнаты криками боли. Я скольжу взглядом к его лицу и наконец замечаю яркое мерцание, которое по размеру даже меньше, чем в руке у Леобена.