Эмили Ратаковски – Мое тело (страница 8)
Однажды Оуэн неожиданно появился на пороге дома моих родителей. Я помню, каким оживленным и небрежным он был, когда я открыла нашу входную дверь и он вошел в гостиную. Его окружал ореол драматизма. Его щеки покраснели, а глаза казались остекленевшими.
«Я поругался с отцом», – вздохнув, заявил он, его лицо исказилось.
Мне было неловко, когда мы сидели на деревянной скамейке на задней веранде. Оуэн положил голову мне на колени, и по его носу потекли слезы. Я посмотрела на его профиль, крупные черты лица и красные рубцы на лице. Все в нем казалось свежим и незаживающим, как только что открывшаяся рана. Его веки выглядели практически прозрачными. Я неловко поерзала под тяжестью его головы, не понимая, что делать со своими руками.
Я чувствовала, как мама смотрит на нас, наблюдая через окно своей спальни. В доме царила тишина. Мои родители находились в поле зрения и в то же время вне его. Казалось, каждый понимал, какую роль мне надо сыграть. Я вздохнула и вспомнила, как, по-моему, должна вести себя женщина, утешая мужчину. Может, вспомнился момент из фильма? Я не знала. Мама как-то рассказывала мне о своем парне в старшей школе, Джиме, что он родился в неблагополучной семье и часто спал на диване у нее дома. Что она сделала, когда пришел Джим? Я попыталась воспроизвести эту версию воспоминаний моей матери, ее любовь к Джиму. Я оттолкнула смущение и медленно, очень медленно коснулась кудрей Оуэна.
«Все хорошо, – осторожно произнесла я. – Мне так жаль, Оуэн», – прошептала я с большей уверенностью; жар от его лица согревал мои бедра. Было приятно делать то, чего от меня ждали, но что-то в моем утешении казалось неправильным. Меня выбрали на роль любящей и заботливой девушки, но я не стремилась играть эту роль.
После ухода Оуэна мама сказала мне: «Я никогда не забуду, как ты выглядела, когда его большая голова лежала у тебя на коленях». Она поняла, что стала свидетелем какого-то театрального действа. «Бедный Оуэн», – добавила она.
Когда я начала проводить время с Сэди и другими девчонками, которые пользовались большой популярностью в школе, они фыркали, если Оуэн подходил к нам. «Он какой-то мерзкий, Эмили», – говорили они. Мне не нравилось, как они смотрели на него, но в то же время было приятно осознавать, что есть люди, уверенные в том, что я не должна быть с ним. Их неодобрение позволило мне избегать его. Я стала чувствовать себя более уверенно, игнорируя сообщения от него, и уже не боялась бросить его.
После того как я наконец рассталась с Оуэном – а точнее, после того как сбежала от него, – меня одолевало чувство вины. Еда стала неаппетитной. Я не могла уснуть, зная, что Оуэн может появиться в доме моих родителей или навредить себе назло мне, что он и угрожал сделать. Мой телефон вибрировал до поздней ночи от его бесконечных сообщений. Он был безжалостным. Он постоянно сидел в отцовском голубом «Фольксвагене-Жуке» через дорогу от моего дома, как раз напротив окна гостиной. Синева неестественно выделялась на фоне уличной листвы; она была того же цвета, что и его глаза, одновременно молочного и четкого.
Когда мне исполнилось пятнадцать, Оуэн перестал парковаться на другой стороне улицы.
Однажды вечером я решила пойти выпить с девочками, которые на самом деле не были моими подругами. Я никогда не проводила с ними время вне школы. Мне казалось, что они круче меня. Эти девочки жили в типовых домах с гардеробными, а их родители, казалось, всегда отсутствовали. Мы готовились к ночи в одном из таких домов, в розовой комнате с зеркалом в полный рост, наблюдая за собой и друг другом, пока примеряли наряды. Одна девушка маркером отмечала на наших руках количество выпитых рюмок водки. Я помню, как споткнулась о груду одежды и посмотрела вниз на черные линии, которые начинались у моего локтя и спускались к запястью.
Следующее воспоминание того вечера: мы на темной стоянке рядом с машиной, пахнущей кожей. Вдали светится вывеска продуктового магазина. Во рту избыток слюны, а желудок сжался, и меня беспрерывно тошнит. Я не могу стоять на ногах. Девушки раздраженно переглядываются, убирая мои волосы с лица. Парень, который нас подвез, вероятно, позвонил Оуэну, потому что внезапно его машина оказалась рядом с нами. Он оторвал меня от асфальта и потащил прочь. Я не разговаривала с ним несколько месяцев. Сжав руку одной из девушек, я попыталась сказать о том, что с ним я не в безопасности, но она уже отвернулась. Он пришел, чтобы забрать меня, и они думали, что мы пара.
Я очнулась, когда Оуэн был на мне. Я лежала на маленькой кровати в синей комнате. Я пыталась толкнуть его в грудь, заставить его отстать от меня, но я слишком ослабла и опьянела. Перед моим взором замелькали призрачные белые фигуры и голубой свет. Мой рот был словно ватный, и я чувствовала его запах. Мне хотелось, чтобы это прекратилось, но я не знала, что делать, поэтому крепко зажмурилась и издавала тихие звуки, которые, как я думала, должны издавать женщины во время секса.
Почему пятнадцатилетняя я не закричала во всю глотку? Почему вместо этого я тихонько вздыхала и постанывала? Кто научил меня не кричать?
Я ненавидела себя.
На следующее утро я подошла к своему дому в чужой одежде и что-то пробормотала об усталости. Я залезла в ванну и сделала воду как можно более горячей, но никак не могла унять дрожь. Долго пролежала там и наблюдала, как кожа становится красной от жара. Мои конечности стали невероятно тяжелыми, и все тело болело: я едва могла двигаться.
Стоял ясный день, и свет в ванной был желтым; стены казались огромными, а себя я чувствовала крошечной. Светлые волосы на моих руках встали дыбом на фоне выцветших черных линий маркера.
Я крепко спала в ту ночь. А когда проснулась, то обнаружила, что стала совсем другой, новой версией самой себя. Я тщательно оделась, съела простой тост и тихо сидела рядом с отцом, пока он вез меня в школу. Пристегнутая ремнем безопасности, с аккуратно сложенными на коленях руками, я смотрела прямо в окно. Я никому не рассказала о том, что произошло в выходные с Оуэном. А если ты поступаешь так, то просто начинаешь забывать.
Спустя целую жизнь, а на самом деле примерно через год, Оуэн вновь написал мне. Он больше не учился в моей школе, у меня появился парень и изменился круг друзей. Длинные сообщения, маниакальные тексты атаковали мой телефон. Он рассказал, что прошел курс лечения от героина, что похудел на двадцать фунтов и что девушка из другой средней школы обвинила его в изнасиловании на вечеринке.
«Все было действительно плохо, – написал он. – Я не должен был выжить». Я не ответила ему. Боялась, что, если поговорю с ним, он каким-то образом втянет меня обратно в свою жизнь.
Кто-то рассказал мне подробности того обвинения в изнасиловании на вечеринке. Девушка слишком много выпила. Она оказалась в спальне, вдали от остальных гостей вечеринки, почти без сознания. Оуэн вошел в комнату и воспользовался ее состоянием. Она и ее семья выдвинули обвинения.
Впервые услышав об этом, я не могла перестать думать о девушке, которой Оуэн причинил боль. Я представила ее дом, представила ее отца. Я вообразила ее волосы и ее комнату. Я видела, как она уверенно говорит: «Я не хотела этого», – без стыда, не обвиняя себя. Почему я не сумела сделать так же? Мне хотелось быть похожей на нее. Хотелось иметь возможность сказать: «Я не хотела его», – себе, своим друзьям и всему чертову миру.
Я рассказала маме об этой девочке, о том, что сделал с ней Оуэн, о ее родителях. «Что ж…» – замолчала она, выглядя при этом недовольной, будто я завела речь о чем-то бестактном или неуместном. Я понимала, что она не может подобрать слов. Помню, что чувствовала себя грубой и более жесткой, чем она. Я словно попала на Дикий Запад, в место, где каждый день происходили ужасные, невыразимые вещи, а она была леди. Мне казалось, что я должна защитить ее от подобных ужасов. Я не позволила себе разочароваться в том, что она больше ничего не сказала. Так даже лучше – лучше, что она не предложила понимания или утешения. Чем меньше я нуждалась в ней, тем меньше она могла подвести меня.
В конце концов, я рассказала своей подруге об Оуэне. Мы были под кайфом, я лежала на ее мягком матрасе и смотрела на огоньки гирлянды, прикрепленной к каркасу ее кровати. Я рассказала о нем, о его красном фургоне и черных полосках на моей руке. Подруга сидела, скрестив ноги, на краю кровати. У нее была проколота губа, и я помню, как она прикусила ее, пока смотрела на меня и слушала.
– Это выглядит как изнасилование, Эмили.
Я резко повернула к ней голову.
– Что? Нет, – быстро произнесла я. Моргнув, я снова уставилась в потолок, чувствуя головокружение. Я знала, что она права.
Мне было девятнадцать, я сидела в аэропорту на Среднем Западе, ожидая пересадки на рейс в Калифорнию после съемки каталога, когда я узнала, что Оуэн ушел навсегда.
К тому моменту я привыкла перемещаться по аэропортам и летать одна – сидеть на холодном полу из линолеума, засыпать в неудобных креслах и пробираться сквозь толпы людей. Я сидела, скрестив ноги, заряжала телефон от розетки у пола, просматривала «Фейсбук» на своем айфоне, когда увидела обновление. Знакомый из старшей школы написал его имя и приписал RIP[20]. Первое, что пришло мне в голову в этот момент, – он неправильно написал фамилию Оуэна.