Эмили Пэн – Ослепительный цвет будущего (страница 40)

– Я беспокоюсь за нее, понимаешь? – говорит папа. – У нее нет братьев и сестер. Даже двоюродных. У нее и друг-то, можно сказать, всего один.

– Зато хороший, – произносит мама; ее голос звучит заторможенно и приглушенно. – Может, ей больше и не нужно.

– Бывает, что друзья меняются, – отвечает папа.

Мама вновь замолкает.

– Эта ее увлеченность рисованием зашла слишком далеко. Она только этим и занимается.

– У нее есть страсть, – защищает меня мама.

– И это прекрасно, – продолжает он. – Но ведь хобби тоже меняются, и тогда стоит задаться вопросом, сможет ли это хобби ее прокормить? Сделает ли ее счастливой?

– Она должна делать то, что любит.

Папа поворачивается лицом к маминой спине, затем очень тихо говорит:

– Ты делаешь то, что любишь. Ты счастлива?

Она не отвечает.

– Дори, – произносит он после долгой паузы.

Слышен лишь один звук – папа медленно втягивает носом воздух. Затем вздыхает и включает свет.

Взрыв новых цветов.

В самом темном углу гостиной слабо светятся стрелки часов: маленькие лунно-зеленые лезвия показывают, что уже перевалило за полночь. Свет падает из коридора косым потоком – его достаточно, чтобы можно было разглядеть комнату. На диване сидит мама, ее глаза закрыты, под головой – подушка, а с плеча сползает плед. Поначалу сложно понять, к какому периоду относится воспоминание: за эти годы накопилось слишком много ночей, когда она спала внизу, так как спальня стала для нее чем-то вроде берлоги бессонницы.

Но затем в гостиную легким шагом заходит отец – на нем его любимый жилет времен моих средних классов. Он нагибается через диван, чтобы поднять плед, подоткнуть его маме под подбородком, убрать прядь волос с ее лица.

Папа разворачивается, чтобы выйти из комнаты, но, наткнувшись на что-то взглядом, останавливается; поверх нот на пианино лежит рисунок. Я его помню – это конец шестого класса. Мама тогда купила мне дополнительный набор угольных мелков, и я делилась ими с Акселем, так как он не мог позволить себе ничего подобного, но ненавидел материалы в кабинете миссис Донован. Нашим заданием было нарисовать обувь, и, чтобы немного его разнообразить, мы с Акселем поменялись ботинками. Он рисовал мои новые, правда, уже с пятном «конверсы». Я рисовала его кроссовки неизвестной марки – они были настолько старые, что посерели до цвета пыли, и на левом появилась трещина рядом с пальцами.

Изъяны на ботинках Акселя сделали мой рисунок еще интереснее – я, словно одержимая, пыталась изобразить их максимально достоверно, тщательно прорисовывая разводы и частички грязи.

А потом я поставила рисунок на пюпитр, чтобы его увидела мама, – я всегда так делала. Я не ожидала, что папа вообще заметит его. В тот год он стал меньше внимания обращать на мои работы. Или, по крайней мере, мне так казалось.

Теперь я наблюдаю, как он осторожно подносит картину к свету, падающему из коридора, наклоняется, чтобы получше рассмотреть детали; взглядом прослеживает направление шнурков, стоптанную пятку, потрескавшую-ся резину.

На диване позади него мама открыла глаза. Она неслышно разворачивается, приподнимает голову и смотрит на отца.

– Хм-м, – бормочет он себе под нос. Затем направляется на кухню, вынимает из ящика старый фотоаппарат и делает снимок моего рисунка; после этого ставит картину на место и на цыпочках выходит.

Цвета меняются.

Мама готовит воскресные вафли. Я, видимо, еще не проснулась, потому что Аксель сидит за столом один и крутит в руках кружку с кофе – туда-сюда, снова, и снова, и снова.

Его волосы растрепаны и торчат в разные стороны.

– Вы двое хорошая пара, – говорит мама, зачерпывая свежие взбитые сливки и накладывая ему на тарелку.

– Кто? – спрашивает Аксель. – Я и Ли?

Моя мать кивает.

– Знаешь, ты ей очень дорог.

Аксель нервно смеется.

– Она мой лучший друг.

Мама снова кивает.

– Редко можно встретить такую крепкую дружбу.

Аксель разыгрывает целый спектакль, разрезая две свои вафли на множество микроскопических кусочков.

– А сироп есть? – говорит он.

Мама достает из холодильника небольшой кувшин.

– Я рада, что у нее есть ты, – произносит она с полуулыбкой.

Кухня мерцает и испаряется.

62

Сорок три дня.

Осталось шесть.

Я думаю о последнем воспоминании – как мама пытается поговорить обо мне с Акселем. Оно замутняет сознание тонами сепии.

Для чего мне нужно было это увидеть? Чтобы вспомнить, как мы разрушили нашу дружбу? Никак не могу понять, какую информацию я должна извлечь из этого воспоминания.

Я пытаюсь встряхнуться и прогнать туман из головы. Все выглядит потрепанным и потрескавшимся, забрызганным черными чернилами. Я знаю, что это из-за бессонницы, это не настоящий мир, но все-таки не могу избавиться от ощущения, что все разваливается.

Этим утром в парке у беседки никого нет, так что мы с Уайгоном занимаем одну из скамеек.

Вокруг нас – хор цикад и разговоры маленьких птиц.

На деревянном столе – квадратная каменная табличка с вытравленными на ней белыми линиями, образующими целую сетку. Посередине вырезаны китайские иероглифы. Это действительно настольная игра. Интересно, как выглядят фишки. Круглые, как монетки? А может, на них выгравированы крючочки и штрихи других иероглифов?

Дедушка пробегает пальцем по доске.

И тут в голове вспыхивает идея. Я достаю телефон и пролистываю первые два экрана, чтобы найти нужное приложение.

– Смотри! Хочешь сыграть?

Уайгон ничего не отвечает, только нахмурившись смотрит на телефон.

Я поднимаю четыре пальца.

– Все, что нужно, – это собрать четыре фигурки в ряд, и ты выиграл.

Я показываю на себя и делаю ход, размещая первую фигурку. Потом беру его палец и прикасаюсь к экрану, чтобы пойти за второго игрока. Партия совсем короткая; я позволяю ему победить – мы ведь только тренируемся.

В глазах загорается искорка. Кажется, он понял правила.

– Отлично, теперь давай играть по-настоящему, – говорю я ему.

Как только игра снова загружается, он начинает возбужденно тыкать в экран большим пальцем и располагает фигурку прямо по центру.

Мы ходим по очереди. Я настолько сконцентрировалась на разработке стратегии, что не обращаю внимание на его ходы – и внезапно он выставляет четыре фигурки в ряд; он победил.

Дедушка весь сияет, его щеки растянуты в улыбке, рот широко раскрыт в беззвучном смехе. Он раскачивается взад и вперед и выглядит жизнерадостным, как липовый зеленый.

Я выигрываю два следующих раунда, но дедушка все равно счастливо улыбается, как будто он – победитель вне зависимости от исхода игры.

Деревья, растущие вдоль тропинки, тянутся к небу, их листья тихо колышутся. Мы идем медленно и снова ищем идеальный цветок. Я внимательно смотрю по сторонам, пытаясь придумать, как использовать сеть. Интересно, прилетает ли сюда птица.

По дороге домой Уайгон вытягивает передо мной руку, чтобы я остановилась, и указывает на сухую ветку примерно на уровне наших глаз.

Одинокая коричневая цикада, в этот раз живая, раздувается и вытягивается, раздувается и вытягивается.

Она линяет.

Мы завороженно наблюдаем, как она продавливает себе путь на волю сквозь панцирь – тот раскрывается, как костюм на молнии. Постепенно на свет, извиваясь, вылезает молодое тельце бледного летне-зеленого цвета. Несколько ударов новенькими лапками; чернильные глазки блестят, словно знают все об этом мире. Морщинистые, похожие на капустные листья пучки на боках разворачиваются, разглаживаясь в длинные крылья, зеленые на конце и прозрачные в центре, мягкие, как шелковая бумага.