Эмили Пэн – Ослепительный цвет будущего (страница 37)

Снаружи послышался звук шагов, и я испугалась, что кто-то может войти. Шум утих. С плеч упало напряжение. Было время ужина – обычно в эти периоды туалеты пустовали дольше всего.

– Ли? – позвал Аксель после долгой паузы.

– Извини, – сказала я. – Что ты говорил?

– Я приеду на автобусе. Завтра.

– Что? Все шутки шутишь.

– Я не шучу, если ты не шутишь. Скажи мне, что ты искренне, по-настоящему хочешь остаться в этом лагере, и я не приеду.

Я заставила себя поразмыслить об этом. Попыталась представить, как съедаю еще один бока-бургер [24] – вкус у них был такой, будто их много лет хранили в морозилке. Как снова сижу у костра, где все подпевают чьей-нибудь фальшивой игре на гитаре. Как наблюдаю за неловкими школьниками и их мучительными попытками флиртовать друг с другом.

Еще четыре недели этого кошмара без Акселя, без Каро. Еще четыре недели без разговоров с мамой.

Я пыталась звонить домой. Трубку всегда брал папа. Когда я просила позвать маму к телефону, он отвечал: «Ли, сейчас неподходящее время».

Что, черт возьми, он имел в виду?

Следующим вечером приехал Аксель, и мы сбежали.

Отель, который нашел Аксель, был очень скромным. Не то чтобы я жаловалась. Видимо, именно по этой причине никто даже глазом не повел, когда Аксель скормил им свою историю про потерянные «всего пару часов назад» права.

– Я попытаюсь найти какой-нибудь другой документ…

– Все нормально, – сказал регистратор с нотками невыносимой скуки в голосе.

Кровать занимала бóльшую часть комнаты – в ней едва оставалось пространство для перемещений. Полотенца были жесткими и резко пахли отбеливателем. Одна из ламп не включалась. Ножки стула были обернуты скотчем. А ванная… казалось, последний раз там убирались лет сто назад.

Интересный будет опыт.

И вдруг меня озарило: во сколько ему обошлась вся эта операция по спасению? Билеты на автобус? Машина? Ночь в отеле? Явно недешево. На работе с очень плавающим графиком он получал восемь долларов в час. Все эти траты, скорее всего, стоили ему нескольких недель работы.

– Аксель, я обязательно верну тебе деньги.

Он замер, не успев открыть молнию на рюкзаке.

– Что? Не надо, все в порядке.

– Серьезно, я не могу позволить тебе за все платить.

– Ли, я сам хотел приехать. Если бы не хотел, то и не предлагал бы. – Он вытряхнул содержимое рюкзака. – Мои запасы!

Рассевшись на кровати по-турецки, мы принялись пировать: горсти сухих хлопьев и чипсы с уксусом.

– Прости, нормальной еды нет, – сказал Аксель.

– Шутишь? – пробормотала я с набитым ртом. – Это лучшее, что я ела за последние две недели.

На десерт у нас был фруктовый салат в баночках. За неимением ложек мы просто вытаскивали кусочки руками, а потом отпивали сок. Это был настоящий вкус свободы.

Он рассказал мне о конфете из леденцового сахара, которую делала Энджи, и о том, как он тайком добавлял туда каплю зеленого пищевого красителя, чтобы сбить ее с толку. Как его двоюродный брат Хорхе, пытаясь облегчить боль в желудке после огромной порции макарон с сыром, намазал себе на живот полбанки мази «Викс Вапораб». Как Тина стала ходить в женский клуб, где набралась новых выражений, типа «ой-ой-ой» и «о-ля-ля» – именно это она произнесла, когда Аксель рассказал ей о моей высылке в лагерь.

Мы смеялись и шутили, и казалось, все приходит в норму, но я не могла избавиться от неприятного беспокойного покалывания. Внутренний голос непрестанно вопрошал: Почему Тина пошла в тот клуб, неужели они с мамой больше не общаются?

– Хочешь переодеться первой? – спросил Аксель, кивая в сторону ванной.

Я представила грязь в ванной комнате и съежилась от отвращения.

– Не хочу находиться там и секундой дольше необходимого, думаю, даже в душ не пойду. – Мельком взглянув на ванну, я обнаружила, что она вся покрыта мерзкими коричневыми пятнами. В жизни туда не залезу.

– Я тоже, – проговорил он с похожим выражением лица.

– Может, тогда тут переоденемся? Спиной друг к другу или типа того.

– Давай, – кивнул Аксель. – Не вопрос.

Как только он согласился, меня охватил страх, что он попробует подглядеть за мной. С чего Аксель стал бы это делать? Аксель, твой лучший друг и, пожалуй, самый честный человек на свете. Но я не могла избавиться от этой паранойи. Я не хотела, чтобы он заметил лишний жир у меня на животе, увидел мою слишком маленькую грудь. Я впрыгнула в свои пижамные штаны и быстро натянула через голову майку. Три секунды – и готово. Я обернулась.

На противоположной стороне кровати Аксель не торопился. Он едва успел натянуть новые боксеры. Посмотри я на полсекунды раньше – и точно увидела бы его задницу. От этого осознания щеки вспыхнули горячим смущением. Надо было отвернуться, отнестись к его личному пространству с тем же уважением, с каким он отнесся к моему, но я словно окаменела. Я наблюдала, как он натягивал свои свободные спортивные шорты – через колени, на небольшие бедра. Мышцы у него на спине вытягивались и изгибались, играя коричневыми тенями и светом.

У него были острые, точеные плечи, словно созданные для крыльев. У Акселя была красивая спина.

Вообще, у Акселя все было красивое.

За последние несколько лет его тощие конечности стали более крепкими и спортивными. Можно было разглядеть формирующиеся в районе бицепсов мышцы. И его попа. Я никогда так долго не разглядывала попу парня.

Он застыл, словно почувствовав на себе мой взгляд.

– Ну что, готова? Я поворачиваюсь.

– Ага, да, я тоже, я готова, – слишком быстро, буквально на одном дыхании протараторила я, затем наклонилась, чтобы поднять носки и спрятать лицо.

Спать вместе – это было нечто совершенно новое. Да, мы тысячу раз спали с Акселем в одной комнате, но обычно один из нас был на диване, а другой – на надувном матрасе. Или мы оба лежали в отдельных спальных мешках. Плюс мы проводили бессчетное количество часов на кровати, играя в карты – такие старые и потрепанные, что можно было отличить пиковый туз от бубновой восьмерки по трещинкам на рубашке.

Но сидеть рядом – не то же самое, что лежать в одной постели.

Матрас был бугристый, со впадиной в центре. Каждый раз, когда я разворачивалась, пытаясь принять удобное положение, то сползала чуть ближе к нему.

В конце концов наши локти стали задевать друг друга, и Аксель засмеялся.

– Что? – напряженно выдохнула я.

– Проблема всех единственных в семье детей! – ответил он. – Вы не умеете делить пространство с другими.

– Я не виновата, что кровать проваливается!

– Да не волнуйся, – сказал он, все еще смеясь. – Будем делить середину. Можешь повернуться на бок?

Я развернулась к нему спиной, потому что мне казалось, что даже в темноте он сможет прочитать в моих глазах все чувства.

Я ощущала, как он елозит в кровати – его шевеления растрясли матрас, и я снова съехала к середине. Затем суета прекратилась.

– Все, – пробормотал он, и я почувствовала у себя на шее его дыхание. Он лежал на том же боку, что и я. Я велела себе успокоиться, расслабить конечности.

Его тело, всего в нескольких сантиметрах, обжигало меня своим жаром.

Мы не соприкасались, но лежали ужасно близко.

– Так лучше? – спросил он.

Я кивнула, но потом осознала, что он не увидит этого в темноте.

– Угу.

Мы затихли, и я прислушивалась к шуму его дыхания, такому размеренному, что я была уверена – он уснул. Все мое тело покалывало – совсем не сонное, сверхчувствительное к каждому звуку. Позади меня лежал мой лучший друг. Лишь небольшая полоска воздуха отделяла нас от объятий. Я сложила руки, как в молитве, и держала их под подушкой, надеясь, что желание прикоснуться к нему пропадет.

Прошло довольно много времени, а потом Аксель что-то пробормотал.

Казалось, что он спрашивал: «Какой цвет?»

Но я точно не знала. Я притворилась, что уже сплю.

58

Цвета вспыхивают один за другим, как обещания, а черный мерцает, как статическое электричество, как воспоминания, и все рушится, рушится, вспоминается,

рушится,