Эмили Мандел – Последний вечер в Монреале (страница 34)

– Нет, тебе нужно это знать, чтобы ты мог ей рассказать при встрече. Вряд ли я с ней снова увижусь. Так что слушай, это займет секунду-другую. Мать выбросила ее в окно, когда ей было семь лет. Она лежала на снегу, пока за ней не пришел братишка.

– Братишка?

– Саймон. Ему было лет девять-десять. Он рассказывал, что мать билась в истерике, рыдала и куролесила. Позднее она говорила Саймону, что так и не поняла, за что она возненавидела Лилию, что захотела избавиться от нее с такой жестокостью. Но факт остается фактом: она выбросила семилетнюю дочь в окно ночью и оставила лежать на снегу. Причем в Квебеке зимой. В ту ночь, наверное, было так же холодно, как сейчас.

Он молча смотрел на Микаэлу.

– Саймон вышел и подобрал ее. Она упала в глубокий сугроб под окном. Обошлось без переломов, но все руки были в порезах от стекла. Он принес ее в дом и перевязал полотенцами, чтобы остановить кровь, а затем позвонил отцу Лилии, своему бывшему отчиму… он все ему рассказал, чтобы тот ее забрал. Понимаешь? Похищение организовал ее же брат, – сказала Микаэла.

К нему не сразу вернулся дар речи.

– И Лилия этого не помнит?

– Ничегошеньки. Она не знает, что случилось. В доме была аптечка первой помощи. Саймон перевязал сестре руки как умел, отвел наверх и уложил в постель, а сам лег и стал дожидаться в соседней комнате. Он оставил дверь в переднюю незапертой.

Отец Лилии пришел поздно ночью и увидел осколки стекла на снегу, все как Саймон ему рассказывал. Когда она спустилась, отец увез ее прочь. Потрясающе, правда? С этого начинаются воспоминания Лилии: отец бросает осколки стекла в окно ее спальни, и она слышит звон и садится в постели.

– Микаэла, ты должна сказать, где она.

– Довольно близко, пожалуй. Лилия снимает комнату неподалеку. – Микаэла держала сигарету в воздухе. – Моя последняя сигарета, – объявила она. – Сегодня бросаю.

– Хорошо. Ты слишком много куришь.

– Я иду в метро, – сказала Микаэла. Она шагнула вперед. – Тебе в какую сторону?

– Пока не знаю. Ты должна сказать, куда мне идти.

– При чем тут я? – Ее больше занимала сигарета. Она глубоко затянулась, посмотрела на сигарету и бросила, не докурив, в снег.

– Я очень устал, – сказал Илай. – Тут так холодно. Я хочу домой.

Она сделала еще несколько шагов назад, прочь от него. Он следил за движениями ее гладких подошв по скользкому льду. Носки ботинок были сбиты.

– Она снимает комнату на улице Визитасьон, – сказала она наконец. – Угол Онтарио-стрит в районе Сантр-Сюд. К востоку отсюда. Просто пройди по Онтарио-стрит в ту сторону с дюжину кварталов. Коричневое здание на юго-западном углу, напротив ресторана, который был бензоколонкой. Ее здание выступает на улицу. Там перед ним вечно торчат шлюхи-трансвеститки. – Она показала жестом на северо-восток. – Попрощаешься с ней от моего имени?

– Ладно. – Он начал удаляться от нее, махая рукой, уносясь в мыслях в другое место. – Спасибо, – сказал он. – Завтра позвоню.

Она отвернулась, не ответив. Он посмотрел, как она уходит, и зашагал по льду насколько возможно быстро. По Онтарио-стрит до улицы Визитасьон, и даже этот, самый холодный город в мире вдруг показался ему изысканным. Голая бетонная архитектура обрела непривычно плавные линии. Казавшиеся безжизненными широченные пустынные улицы стали умиротворенными. Холод почти бодрил. Изнеможение, овладевшее им за недели после ее исчезновения, начало проходить, медленно, мало-помалу и поэтому незаметно. Она пожалела, что уехала из Нью-Йорка.

Он не слишком приблизился к улице Визитасьон. Последние слова Микаэлы – «Попрощаешься с ней от моего имени?» – не давали ему покоя. И, не доходя до угла Сен-Лоран, его осенило. Илай остановился как вкопанный под желтым светом и повернул назад, быстрым шагом, потом перейдя на бег. Назад на парковку, глотая ледяной воздух. Каждый шаг по ледяной мостовой вызывал у него зубную боль, мороз обжигал лицо. Он мчался назад, к площади Искусств по пронизывающему холоду. Он бросился вниз по лестницам станции метро «Площадь Искусств» и пробежал мимо билетных касс, перемахнув через турникет, все быстрее и быстрее, вниз на уровень скоростных поездов, еще быстрее, но девушка на дальнем конце платформы западного направления уже стояла там несколько минут, когда он ее увидел, а поезда в тот вечер ходили немного с опережением графика. Здесь было тепло; она стянула серебристую куртку и аккуратно сложила на ближайшей скамейке. Хеллоуинские крылышки все еще висели у нее на спине, но косо. И в ладони она стискивала пустую красную пачку сигарет.

Хотя метрополитены во всех городах отличаются в деталях, последовательность событий более или менее та же: сначала из туннеля доносится дуновение ветерка, опережая на пару секунд даже шум поезда. Затем (в зависимости от города, проекта метро, характерных особенностей станции) несколько секунд или целую минуту приближается свет: сдвоенные лучи прорезают темноту, и вот тут-то и долетает грохот. Когда Илай добежал до платформы, преследуемый полисменом, который видел, как тот перепрыгнул через турникет, он уже видел огни, которые приближались с нещадной скоростью к станции, все ближе и ближе к девушке. На платформе стояли люди, и некоторые смотрели, как он бежит, ему даже показалось, он услышал свое имя, но в тот миг не видел никого, кроме Микаэлы.

Возможно, она не слышала, как он выкрикивал ее имя, мчась к ней во весь опор по платформе. Она была совершенно сосредоточена на том, что собиралась делать, балансируя на краю, слегка выставив вперед одну ступню, словно канатоходец, готовый ступить на проволоку. Она смотрела на приближающиеся огни.

Илай выкрикивал бессвязные звуки, хотя догоняющий блюститель порядка не заметил девушку и призывал его остановиться на вполне внятном французском, но криками ничего не остановишь.

За миг до того, как поезд поравнялся с ней, девушка шагнула в лавину воздуха.

42

Иногда по ночам Саймон все еще думает об уходе сестры: он смотрел из окна на лестничной площадке, как отец Лилии уносит ее по лужайке, как она цепко держится за его шею в ослепительно-белых повязках, наложенных Саймоном, в лунном свете, пока они не исчезли в лесу. Временами по ночам он набирает по памяти номер, когда не может уснуть. Однажды в детстве он набрал *69 и записал номер на руке. Там никто никогда не брал трубку, но его успокаивали шорохи помех на линии и приятное ощущение огромного расстояния. Звонки раздаются неимоверно далеко.

На стоянке грузовиков близ города Леонард, штат Аризона, есть таксофон. Иногда по ночам он начинал звонить.

43

Кровать Илая соорудили из рыбацкой лодки. На носу – старинная фигура. В дневном свете она принимала форму женщины, восстающей из пены, прожигающей глазами путь к северной звезде навстречу утру. Ее волосы были огненными, глаза выкрашены в ужасающий и бесповоротный синий цвет. В руках она держала рыбу: в часе езды на метро до ближайшего океана она разевала рот навстречу небесам.

Ее глаза охраняли дверь в спальню, выкрашенную, как вход в пиратскую пещеру, и он был рад ее присутствию. В первые дни после больницы, когда его кровь была насыщена воспоминаниями и успокоительными, он чувствовал себя слишком слабым, чтобы оставаться одному. Как он обнаружил, ничто в этой комнате не было реальным. Так повелось еще с детства, но сейчас стало проблематичнее, чем раньше. Стены были синими, с полосками светлых и темных оттенков, которые в определенном освещении становились водянистыми. Это свойство подметил его брат, когда им было девять и одиннадцать и они неделями рисовали необитаемые острова и рыб. Их мама, которая обожала последовательность во всем, водрузила носовую фигуру на следующий год. Комната являла собой воображаемый морской пейзаж, более или менее любительский. Зед, будучи на два года старше, рисовал лучше, чем Илай. В трудные моменты Илаю казалось, что он может утонуть, но он не хотел ничего ни говорить, ни просить о переселении в другую спальню. Ему было неловко из-за того, сколько сил уже вложено в эту комнату.

Не так-то просто было вызволить его из Монреаля; в больнице потеряли его бумажник. Что едва ли случалось редко, но в данном случае последствия были катастрофичны. Из-за потери бумажника посреди бедлама, царящего в недоукомплектованном отделении экстренной медицинской помощи, и в придачу из-за неразговорчивости пациента, не желавшего никого ни во что посвящать, никто не знал его имени. Время от времени наведывалась полиция, особенно в первые дни, и задавала наводящие вопросы, сидя на стуле напротив койки, переключаясь с английского на французский, не теряя надежды. Пациент не отвечал ни на том, ни на этом языке и только смотрел в окно, уставившись пустым взглядом или со слезами в глазах.

Те дни он проживал в сильном возбуждении; он был глубоко поглощен двумя кошмарами, которые снились ему с убийственной последовательностью, словно на закольцованной пленке. Сначала ему снилось в ускоренном темпе, как его девушка уходит из его бруклинской квартиры. Это бывало и до того, как он попал в больницу, но подробности не потеряли яркости: вот она стоит перед диваном, проводя пальцами по влажным волосам, целует его в макушку третий раз за утро, объявляет, что идет за газетой, дверь закрывается, и он слышит ее шаги на лестнице. Потом ему снился поезд, девушка со стиснутой красной пачкой сигарет, коричневатый интерьер станции метро «Площадь Искусств» в центре Монреаля. Он закрывает глаза и видит, как канатоходец делает шаг в пустоту, без каната, как темная фигурка зависает на миг перед голубым поездом, падает, перемолотая злонамеренными механизмами, рельсами и тяжелыми черными колесами, ставшими скользкими. Он упал у края платформы, где его потом подобрали. Ему померещился голос Лилии. Потом он очнулся в пустой бледной палате, лишенный дара речи, где провел несколько недель, в смятении, а тем временем в его палату тянулась вереница специалистов. Он помнит их всплесками: полицейский, ему на смену приходит медсестра, потом доктор, потом приветливая дама с комом глины, чтобы он мог самовыразиться, затем стул. Грохот поезда глушил их голоса, но процессия продолжалась в зацикленном повторе (медсестра, доктор, доктор, стул) до того утра, когда в палату вошел Зед.