Эмили Мандел – Последний вечер в Монреале (страница 18)

Она написала «перестаньте меня искать» дважды. Он подумал, что она, должно быть, видела передачу «Нераскрытые преступления». Или, может, смотрела ее, когда писала; он представил себе, как Лилия пишет в отчаянии на фоне отсветов своего изображения на экране. Она поняла, что за ней снарядили погоню. Ее напряжение, передавшееся ему через это последнее сообщение, показалось Кристоферу признанием его существования; на второй год преследования она получила сообщение о том, что он ее преследует, открыла Библию на Шестьдесят девятом псалме и написала ответ. Кристофер представил, как она говорит с ним. Он вернулся в Монреаль после полудня и из аэропорта отправился не домой, а прямиком в контору. Он смотрел на фото первоклассницы, приобщенное к ее делу и показанное в программе «Нераскрытые преступления», и поймал себя на том, что шепчет вновь и вновь, глядя в ее непроницаемые глаза: «Куда ты? Куда ты уходишь?» Он чуял, что приблизился к ней как никогда раньше.

Мать Микаэлы в отсутствие мужа пристрастилась к курению, но не озаботилась приобретением пепельниц. Когда Кристофер вернулся, дом пропах дымом, мебель была в сигаретных прожогах. Он думал, что способен устанавливать пределы допустимого, но оказалось, что заговорить с ней о тушении окурков о мебель не легче, чем о подозрительных галстуках и дешевеньких запонках. Он купил несколько недорогих стеклянных пепельниц и расставил по всему дому. Он стал уходить на работу до рассвета, возвращаться после заката. Временами мог переспать со своей секретаршей, но это было ему не по сердцу. Микаэла училась на «отлично», днем ходила в цирковое училище и взяла за привычку добираться от автобусной остановки до дома как можно медленнее.

Мать Микаэлы теряла интерес к семейному очагу. Иначе не скажешь; несколько месяцев назад она побывала на родительском собрании и заявила, что это было в последний раз; если школе требуется причастность родителей, сказала она, пусть отец Микаэлы выкроит пару часов из своего рабочего времени, ничего страшного. Она перестала заниматься уборкой дома; в комнатах скапливалась пыль, пока наконец Кристофер втихомолку не нанял уборщицу, которая прибиралась в доме раз в месяц. Спустя какое-то время она покончила со стряпней; дорогой набор медных сковородок пылился на кухне, а библиотечка поваренных книг осталась не у дел. Она покупала навынос китайскую еду или сэндвичи в магазине и перешла на одноразовые тарелки; ели они с пенопласта пластмассовыми вилками. Получались причудливые сочетания: капустный салат в огромном контейнере и суши, а в придачу лоток солений. Пицца, а в ней печеньице с сюрпризом. Картонные пакетики молока вместо стеклянных стаканов.

Каждый раз, как только они садились обедать – каждый обед был все меньше похож на таковой, – как только Микаэла и ее отец усаживались, ее мать, поглядывая то на одного, то на другого, выжидала, когда они примутся за еду, и доставала газету, пренебрегая их присутствием.

– Элайн, – сказал Кристофер.

– Извиняюсь, я допустила бестактность? – Она отложила газету. – Как работа, дорогой? – Она уподобилась актрисе, исполняющей роль жены. В те дни ее глаза излучали ужасное свечение; она походила на женщину в постоянной лихорадке. Кажется, она никогда не спала.

– Весьма плодотворно, – ответил отец.

Разве ради такой жизни они бросили цирк? Он не мог отделаться от ощущения, что ему уготована приманка с подвохом.

– Хорошо, – сказала мать и снова взялась за газету.

В тишине, воцарившейся после этого, Микаэла изо всех сил старалась есть как можно быстрее или как можно меньше, или и то и другое; ей хотелось встать из-за стола как можно быстрее. Мать опустила газету.

– Но никто не спросил, как прошел мой день! – сказала она. – Вам неинтересно, чем я занималась?

– Будь так любезна, – ответил отец, – не при ребенке. – Он не взглянул на Микаэлу, хотя она смотрела на него во все глаза.

– Ладно, – сказала она, – замнем. Какая разница, чем я занималась.

(Заметки о хрупкости семьи, сделанные им в другом блокноте поздно ночью: «Все имеет значение. Все имеет значение. Не притворяйся, будто содеянное тобой не имеет значения».) Но вместо того, чтобы произнести это, он лишь произнес ее имя. Она огрызнулась, и разговор переместился на кухню, где быстро заклубился и разразился громом. В такие вечерние часы Микаэла быстро уходила из-за стола и поднималась в свою спальню, учила уроки, чертила эскизы канатов и широких воздушных пролетов. Она прикидывала расстояние от своего окна до ближайшего дерева, хотя была в том возрасте, когда знала, что браться за такое дело нельзя. Никому в училище не позволялось ходить по канату без страховочной сетки или, на крайний случай, без подстраховщика, в зависимости от высоты каната, и было время, когда она еще понимала, зачем это нужно. Баталия на кухне была громкой, но абстрактной; было невозможно разобрать, кто что говорил, только срывающиеся на фальцет нападки и ответные выпады. Как-то вечером она забрела в родительскую спальню, возможно, в поисках тишины или зацепок. Повсюду валялась одежда матери. Кожаный портфель отца лежал у кровати. За месяцы, минувшие после растяжения лодыжки в училище, она пролистала все отцовские папки, какие только нашла; расследование, которым он всецело увлекся, околдовало ее странной притягательной силой.

Содержимое отцовского портфеля представлялось малоинтересным: бумажник, расческа, автобиография переговорщика по освобождению заложников из полицейского департамента Лос-Анджелеса, потрепанная схема монреальского метро, атлас дорог Юго-Запада Соединенных Штатов, полпачки сигарет «Дюморье», но самое странное – две Библии, каждая с закладкой, торчащей из середины. Сколько она себя помнила, она никогда не ходила на богослужения, и насколько могла судить, ее родители были атеистами. Она раскрыла первую Библию на закладке и не сразу разобрала каракули в тусклом свете уличного фонаря. «Перестаньте меня искать. Я не исчезла. Я не хочу, чтобы меня разыскали. Я хочу исчезать. Я не хочу домой. Лилия».

У нее перехватило дыхание. «Нет, – сказала мать исчезнувшей девочки на зернистой видеопленке 1987 года из архива, – мне хотелось бы забыть ее». Тон перепалки внизу менялся, приближаясь к основанию лестницы. Она вырвала страницу из Библии, быстро сложила, сунула в карман и вышла из комнаты.

20

Когда Лилия не пряталась на заднем сиденье автомобиля, когда на дороге никого не было и в окно дул бодрящий ветерок, когда она могла забыть, что за ней гонятся и однажды поймают, когда с ней были только отец, радио и шоссе… тогда они с отцом могли разговаривать часами, и жизнь казалась прекрасной, великолепной и безопасной. Безопасность – это автомобиль, быстро уносящий тебя вдаль.

Он не довольствовался созерцанием окрестностей, а стремился показать ей то, что он в них узрел, поделиться своей влюбленностью в прекрасное, во всех тонкостях, которые он исподволь подмечал, как бы долго или быстро он ни ехал. Когда он рассказывал о частностях – цветах, оградах, особняках, поэтичных названиях городов – Лилию переполняло чувство безыскусного обожания. Но в этом мире она чувствовала себя стесненной; она не была его истинной частицей, а с той ночи, когда начался отсчет ее воспоминаний (льдинки об оконное стекло, потеря кролика, снег), обычаи сего мира стали ей чужды. Она хватала на лету все, что ни попадя, – из книг и телепередач, осторожно отмечая про себя существование семей с двумя родителями, домов, школ, домашних питомцев, запоминая интригующие фразы из семейной жизни вроде «ребенок с ключом на шее», «садик за домом», «ультрасовременная кухонная утварь», «полуподвал». Она скользила по жизни поверхностно, как фигуристы, быстро и слаженно, но ни разу не пробивала лед, не погружалась в ужасающе прекрасные воды, не окуналась и не научилась плавать среди течений и стремнин – оттенков и отсветов, величественных ужасов, которыми полнятся бурлящие воды жизни.

На бензоколонках отец покупал журналы: «Нью-Йоркер», «Ньюсвик», «Сайнс таймс», которые она изучала тщательно, как антрополог, в поисках сведений о внешнем мире. Он покупал книги на языках, которые ей надлежало изучать (испанском, итальянском, немецком), и давал задания: «Деточка, пока мы едем в Сент-Луис, переведи-ка мне письменно первые полстранички». И она лихорадочно корпела над нужным двуязычным словарем (английско-немецким, испанско-английским, итальянско-английским), а он предупреждал: «Десять миль, детка, восемь, шесть. Время истекло». Вечером в мотеле он пробегал по странице красным карандашом, а она делала вид, будто ей это безразлично, и спокойно смотрела телевизор, который излучал голубое мерцание, как и в тысячах гостиничных номеров, пока она, уставясь в него, втайне надеялась увидеть себя на экране. Когда она была помоложе, то внушала себе не без самодовольства, что некоторые люди исчезают навсегда и бесследно. До интервью на передаче «Нераскрытые преступления» она все еще считала себя одной из них. Она не перестала ощущать себя счастливой и после того, как увидела себя по телевизору. Но после телепередачи она осознала, что однажды всему этому придет конец.

21

– Пап, – сказала однажды Микаэла, стоя у подножия лестницы, когда он работал за столом в гостиной, – а можно я сбегу и поступлю в цирк?