Эмили Мандел – Последний вечер в Монреале (страница 15)
16
В одиннадцать, двенадцать, тринадцать лет Микаэла любила кино про воров-форточников и фантазировала про динамит. Она не порывалась что-нибудь взорвать; просто ей хотелось разобраться, как произвести подрыв, если понадобится. Аналогичные чувства она испытывала к карабканью на банковские небоскребы и к хождению по канату над улицами, но ее представления об эквилибристике были более однозначными или, во всяком случае, она знала о ней не понаслышке. Отчасти из-за теории, согласно которой талант проявляется, минуя одно поколение, отчасти, дабы умиротворить воинственных бабушек-дедушек с обеих сторон, изначально было решено определить Микаэлу в цирковое училище. Трижды в неделю после школы она добиралась на автобусе к Университету Макгилла, прибывая пораньше, если это было возможно. Училище, которым заправляли «гуттаперчевые» ветераны Московского цирка, представляло собой пыльный сводчатый полуподвал церкви, оборудованный примитивным канатом, и она бесконечно ходила по нему взад-вперед.
Дома в гостиной у нее имелся тренировочный канат, натянутый на высоте одного фута над полом, но ей грезилось другое: сотня футов, восторженная толпа и огни. Или же абсолютная неподвижность между банковскими башнями – идеальный путь отступления с главным ключом от сейфовой ячейки, непринужденно, по карнизу противоположного окна. Она ходила туда и обратно, искусно, в одиночестве. Хождение по канату успокаивало ее, когда в доме становилось слишком тихо и никого не было. Казалось, промежуток времени между окончанием уроков и приходом родителей с каждым вечером удлиняется. Микаэла ощущала себя на переднем крае нового блистательного мира, словно родители просто отдали дом в ее распоряжение. Отец возвращался поздно и общался мало. После ужина раскладывал на столе в гостиной папки и погружался в них до глубокой ночи. Порой он вставал, расхаживал, откидывал голову назад и, закрыв глаза, вслух повторял, как мантру, одно имя
Мать приходила домой к полуночи и относила ребенка в постель, целовала нежно в лобик, и Микаэла спросонья открывала на мгновение глаза: «Почему ты так много работаешь»? Иногда мать не отвечала, иногда говорила: «Потому что у меня есть дела, дорогая. Здесь все заняты работой, ты не замечала?» Она прижимала Микаэлу к себе, и ворот ее блузки попахивал табаком и кремом после бритья.
– Я нахожу ее несколько… жесткой, – дипломатично сказала учительница седьмого класса на последнем родительском собрании, которое посетила мать Микаэлы.
– Неужели, – ответила мать Микаэлы. Она была заинтригована, но ей трудно было сосредоточиться. – Жесткой?
– Напористой, – моментально поправилась учительница, пытаясь найти другое слово. – Она очень целеустремленная. Миссис Грейдон, думаю, нам надо обсудить успеваемость вашей дочери по французскому.
Эта была затяжная головная боль для учителей; по закону Квебека о языке Микаэла соответствовала требованиям для получения вожделенного английского образования и с первого класса отставала по французскому.
– Полагаю, она нагонит, – сказала мать Микаэлы. Она провела пальцами по волосам, глядя в пол. – Мне пора на работу, – внезапно заявила она. – Меня начальник дожидается.
– Конечно, – сказала учительница Микаэлы. – Я только думаю…
– Что она жесткая?
– Я хотела сказать, я думаю, возможно, здесь мы имеем дело с дислексией. По всем предметам, кроме французского, она учится на «отлично». Похоже, она его просто не воспринимает. Не мне говорить, что в нынешнем политическом климате неспособность владеть языком…
– Жесткая, – настаивала мать Микаэлы, едва улыбаясь.
– Ну, немного напористая. Да. – Учительница не могла не заметить, что мать Микаэлы, кажется, даже довольна этим обстоятельством. Не то чтобы это вызывало беспокойство, но с тех пор она перестала назначать встречи с родителями Микаэлы.
На следующей неделе Кристоферу позвонили из циркового училища. Молодой ассистент сбивчиво сообщил ему, что Микаэла сорвалась с проволоки. Он говорил, хватая ртом воздух, что она лишь растянула лодыжку, все в порядке, не мог бы он приехать за ней? Мать Микаэлы необъяснимым образом была недосягаема. Микаэла никому не рассказывала, что едва видела отца за последние две недели. Он сконфуженно стоял в церковном подвале, сунув руки в карманы пальто, недовольный тем, что его оторвали от работы. Стараясь не подавать виду, он изучал ее лодыжку вместе с тренером. Он согласился, что лодыжка немного отекла и до завтра все заживет.
– Как ты умудрилась упасть? – спросил он. – Там же должна быть страховочная сетка.
– На ней-то я и подвернула ногу, – сказала она. – Сетка не дала мне сосредоточиться, и я упала.
– Как может страховочная сетка помешать сосредоточиться?
– Она зашевелилась, – объяснила она. – Кто-то снизу ее задел. Если бы не это, у меня все было бы в порядке.
– Если бы не это… – начал было отец, но понял, что не может договорить. Последовала неловкая пауза. Он откашлялся.
– М-да, полагаю, вы отвезете ее домой, – сказал тренер с русским акцентом, мужчина средних лет, у которого не хватало пальца на левой руке.
– Да, – ответил Кристофер, удивленный постановкой вопроса. – Да, конечно. Благодарю вас. – Он неуклюже кивнул и вышел с дочерью на улицу. Этот квартал нравился ему больше всего, и он подумал, что редко тут бывает. В этом уголке города прекрасная архитектура. Несколько минут они шагали молча, Микаэла прихрамывала, Кристофер рассматривал наружные винтовые лестницы домов.
– Папа? – Он посмотрел на нее, прервав погружение в мысли, не зная, что сказать. – Папа, я хочу работать в цирке.
– Исключено, – сказал он.
– Почему? – спросила она с нотами раздражения в голосе. И захромала сильнее.
– Ты не можешь работать в цирке, – сказал он. – Тебе тринадцать.
– Четырнадцать. У нас в училище девочка на год старше меня работала в цирке «Дю Солей», когда ей было столько же, сколько мне. Я могла бы пойти на пробы, – сказала она.
Он не удостоил ее ответом.
– Эквилибристика – это не дело жизни, – сказал он. – И ты знаешь, почему нет. Помимо возраста, это – регресс. – Мысль о поступлении в цирк покоробила его; он сбежал из родительского цирка со своей женой, когда им было семнадцать и восемнадцать.
– Что такое «регресс»?
– Противоположность прогрессу. Зачем тебе понадобилось идти в цирк?
– Чтобы уехать, – сказала Микаэла. – Мне здесь не нравится.
– Конечно же, нравится.
– Нет. Я даже по-французски не говорю, – сказала она, – а все говорят по-французски. Почему я не могу переехать и поступить в цирк?
– Потому что, – сказал он, – ты должна быть счастлива тут. Ты хоть представляешь, с каким трудом мы устроили тебя в английскую школу? А теперь ты хочешь говорить по-французски? – Он остановил такси; когда такси подъехало, он дал адрес, десятку, посадил дочь и помахал рукой на прощание. Он думал о Лилии.
Такси остановилось у дома, и Микаэла вручила десятку водителю, который сказал что-то по-французски, но она не разобрала. Она неуклюже вылезла из машины, не обращая на него внимания, и заковыляла к двери, пока таксист отъезжал. Лодыжка побаливала. Она отворила дверь и заперлась на замок. Потом постояла, прислушиваясь, за закрытой дверью. Дома царила тишина. У ее ног лежал пыльный зонтик, она пнула его, проковыляла несколько шагов до лестницы, передумала и пошла в гостиную. Остановилась внутри, вышла, вернулась в коридор к стенному шкафу и пошарила на полке, пока не нащупала аварийный фонарик.
Первый открытый ею блокнот начинался с горничной. Микаэла прошлась по странице лучом фонарика. Она могла бы включить свет в гостиной, но воображала себя вором-домушником. Записи начинались с «Мотеля-6» в городе Леонард, штат Аризона, номер на втором этаже, оплачен наличными мужчиной, который путешествовал с дочерью. Имя тридцатидвухлетней горничной совершенно не поддавалось запоминанию. (Сара? Кэт? Джейн?) Девочка прищурилась (имя было неразборчиво) и перевернула страницу. В тот полдень Лилия находилась далеко от Аризоны; пока Микаэла читала эти странички в Монреале, они с отцом удили рыбу на мушку на какой-то реке в Орегоне. Но годом раньше в городке среди пустыни Лилия остановилась с отцом в номере, прибранном той самой горничной.
17
Гостиничный номер, подготовленный горничной: две двуспальные кровати, шероховатые одеяла с оранжево-белым узором; содержимое тумбочки – фирменная ручка и Библия издательства «Гидеон»; телевизор на приземистом комоде в ногах кроватей. Отец Лилии спустился в ресторан за гамбургерами навынос, а Лилия сидела, скрестив ноги, на кровати, читая про морских коньков в «Нэшнл джиографик». Лампы отбрасывали тусклый желтый свет, и безмолвно мерцал голубой экран телевизора; картина на стене у нее за спиной отражалась всплеском абстрактных красок в зеркале над телевизором. До этого вечера, но никогда впредь, телевизор составлял ей компанию в редкие моменты, когда она оставалась в помещении одна. Одиночество ей было непривычно, и в этом состоянии она чувствовала себя не в своей тарелке. Она редко обращала внимание на телевизор; в тот вечер она взглянула на экран лишь потому, что услышала свое имя.