Эмили Локхарт – Виновата ложь (страница 29)

— У повара сегодня выходной. Я готовлю обед. Помоги мне нарезать помидоры!

— Минуту-у! — Я вздыхаю и смотрю на Миррен. — Мне нужно идти.

Она не отвечает. Я застегиваю свою кенгурушку и плетусь наверх к Новому Клермонту.

На кухне мама вручает мне специальный нож для нарезки помидоров и начинает болтать.

Ай-ай-ай, ты постоянно на маленьком пляже.

Ой-ой-ой, ты должна играть с малышней.

Дедушка не будет жить вечно.

Ты знаешь, что обгорела?

Я режу и режу, полную корзинку помидоров странноватой формы, выращенных нашей семьей. Они желтые, зеленые и красные.

51

Началась моя третья неделя на острове, и на два дня меня вырубает мигрень. А может, на три. Не могу сказать. Таблетки заканчиваются, хотя перед отъездом я взяла сколько надо по рецепту.

Я задумываюсь, не берет ли их мама. Может, она всегда их брала.

Или близняшки снова прокрались в мою комнату, копаясь в вещах, хотя и не должны. Может, они наркоманки.

Или я принимаю больше, чем думаю. Беру лишнюю таблетку, ошалев от боли. Забываю про предыдущую дозу.

Мне страшно говорить маме, что нужно купить еще.

Когда я прихожу в норму, то иду в Каддлдаун. Солнце висит низко. Крыльцо покрыто осколками разбитых бутылок. Внутри ленточки отвалились от потолка и лежат спутанными кучками на полу. Грязная посуда в раковине засохла и покрылась коркой. Скатерти на обеденном столе запачканы. Кофейный столик весь в круглых пятнах от кружек с чаем.

Я нахожу Лжецов в комнате Миррен, все читают Библию.

— У нас спор из-за «Эрудита», — поясняет девушка, как только я вхожу. Она закрывает книгу. — Гат был прав, как обычно. Ты всегда чертовски прав. Девушки не любят таких парней, чтобы ты знал.

Буквы от «Эрудита» разбросаны по всему полу гостиной. Я видела их, когда заходила. Они не играли.

— Что вы делали последние дни? — спрашиваю я.

— Боже, — говорит Джонни, вытягиваясь на кровати Миррен. — Я уже не помню.

— Праздновали четвертое июля, — говорит Миррен. — Мы пошли на ужин в Новый Клермонт, а затем все сели в большую моторную лодку и поехали смотреть на фейерверки в Винъярд.

— Сегодня мы были в кондитерской Нантакета, пончики покупали, — говорит Гат.

Они никогда никуда не ходят. Никогда. Ни с кем не общаются. А теперь, пока я болела, они повсюду побывали, со всеми пообщались?

— «Даунифлейк», — говорю я. — Это название кондитерской с пончиками.

— Да. У них самые восхитительные пончики, — кивает Джонни.

— Но ты ненавидишь пончики с сахарной пудрой.

— Конечно, — встревает Миррен. — Но мы брали глазированные.

— И с кремом, — говорит Гат.

— И с желе, — добавляет Джонни.

Но я знаю, что в «Даунифлейке» делают только пончики с пудрой. Ни глазированных, ни кремовых, ни с желе.

Почему они лгут мне?

52

Я ужинаю с мамой и малышней в Новом Клермонте, но вечером меня снова одолевает мигрень. Хуже, чем прежде. Я лежу в темной комнате. Стервятники клюют просочившийся из моего раздробленного черепа гной.

Я открываю глаза, надо мной стоит Гат. Я вижу его сквозь туман. Через занавески проникает свет, значит, сейчас день.

Гат никогда не ходит в Уиндемир. Но вот он здесь. Смотрит на заметки над моей кроватью. На клейкие бумажки. С новыми воспоминаниями и информацией, которую я записывала с момента приезда сюда, о смерти бабушкиных собак, о дедушке и гусе из слоновой кости, о Гате, подарившем мне книгу Мориарти, о ссоре тетушек из-за дома в Бостоне.

— Не читай мои заметки, — стону я. — Нет!

Он отступает.

— Они же на виду. Прости.

Я поворачиваюсь на бок, чтобы прижаться щекой к горячей подушке.

— Не знал, что ты собираешь истории. — Гат садится на кровать. Тянется и берет меня за руку.

— Я пытаюсь вспомнить, что произошло, но никто не хочет говорить со мной об этом. Включая тебя.

— Теперь я хочу поговорить.

— Серьезно?

Он смотрит в пол.

— Два лета тому назад у меня была девушка.

— Знаю. Все время знала.

— Но ведь я тебе не говорил!

— Нет, не говорил.

— Я так в тебя влюбился, Кади! Просто не мог противиться. Знаю, надо было все рассказать и сразу же расстаться с Ракель. Просто… она была там, дома, а мы с тобой видимся только на острове. Мой телефон здесь не работал, и она постоянно отправляла мне посылки. И письма. Все лето.

Я смотрю на него.

— Я был трусом, — говорит Гат.

— Да уж.

— Это было жестоко. По отношению к тебе и к ней.

Мое лицо вспыхнуло от воспоминаний о жгучей ревности.

— Прости, Кади, — продолжает парень. — Вот что я должен был сказать тебе сразу по приезде. Я был не прав, и мне жаль.

Я киваю. Приятно слышать, как он это говорит. Жаль, что я под действием таблеток.

— Порой я ненавижу себя за то, что натворил. Но что меня действительно сбивает с толку, это собственная противоречивость: когда я не испытываю к себе ненависти, то чувствую себя праведной жертвой. Будто мир ко мне несправедлив.

— За что ты ненавидишь себя?

Не успеваю я моргнуть, как он ложится рядом со мной. Его холодные пальцы переплетаются с моими, горячими, его лицо в сантиметрах от моего. Гат целует меня.

— Потому что я хочу того, что не может быть моим, — шепчет он.

Но я — его. Разве он не знает этого?

Или Гат говорит о чем-то другом? О чем-то материальном, о какой-то своей мечте?

Я потная, у меня болит голова, и я не могу мыслить трезво.

— Миррен говорит, что наши отношения плохо закончатся, и я должна оставить тебя.