Эмили Гунис – Потерянный ребенок (страница 4)
Харви осмотрел их изысканную белую квартиру. Все стены и поверхности блестели чистотой, все было на своих местах. Повсюду были развешаны увеличенные и вставленные в рамки снимки, которые Адам, туристический фотограф, сделал во время работы. Квартира, как и их жизни, была приведена в полный порядок. В ней Харви не мог представить себе ни кормление ребенка, ни бессонные ночи. Работа Адама подразумевала частые командировки, и когда он возвращался, они с Джесси наслаждались жизнью – обедали в ресторанах, ходили по магазинам, сидели на пляже. Затем, когда они начинали надоедать друг другу и все становилось слишком обычным, Адам снова уезжал в далекие страны. Джесси же с головой погружалась в работу, и, если у нее была встреча или обед с клиентом, ее рабочий день мог длиться и по двенадцать часов. Харви казалось, что она никогда не давала себе передохнуть, каждый день мотаясь на поезде в Лондон и обратно. Ни с ее стороны, ни со стороны Адама почти не было попыток остановиться или хотя бы немного замедлиться, чтобы осознать, как обе их жизни вскоре изменятся в корне.
Он желал им обоим счастья, но с тех пор, как Джесси и Адам рассказали ему про малышку, Харви впал в уныние. К чувству глубокой печали, вызванной тем, что Лиз не дожила до этого дня, примешивалось дурное предчувствие, усиливавшееся по мере того, как рос живот Джесси.
Что-то было не так. Харви подозревал, что дело в том, что девочка приходилась внучкой и Ребекке, и все же никто не осмеливался поднимать эту скользкую тему.
Адам никогда даже не встречался с биологической матерью Джесси, и, хотя Харви несколько раз предлагал ей познакомить Адама с Ребеккой, Джесси всегда была против. Пять дней назад Ребекка даже не знала про ребенка – однако в прошлую пятницу, к изумлению Харви, Джесси объявила, что виделась с ней. Встреча, очевидно, прошла ужасно, заставив Харви еще сильнее переживать по поводу растущей тревожности дочери.
– Я не хочу, чтобы она была в нашей жизни, папа, это слишком тяжело. Не хочу, чтобы она была рядом, когда родится малышка.
Глаза Джесси наполнились слезами, и что-то внутри у него сжалось от беспокойства.
Харви допил кофе и снова надел рабочие сапоги. После душа он сделал над собой усилие и вывел собак на прогулку под бодрящий и морозный утренний прибой в бухте Уиттеринг. Это был пляж его детства, но теперь он мог ходить сюда только зимой – летом здесь были чудовищные пробки. Он и так едва мог совладать с собой, когда в ноябре на узкой дороге вставали два встречных автобуса. Сейчас, после нескольких ночей без сна, Харви едва сдержал злобу, когда по пути в бухту ему пришлось пропустить на дороге автобус.
Когда он подошел к началу тропинки, ведущей к двери «Сивью», их старого домика у моря, на глаза ему попалась освещенная утренними лучами солнца табличка. «Продается», – гласила она. Насколько было известно Харви, дом по-прежнему принадлежал семье, которой он продал его вместе с фермой почти сорок лет назад.
Со временем люди забыли, что здесь произошло в роковую ночь, однако понадобилось много времени, чтобы они перестали говорить об этом. «Какой ужас, – не без удовольствия повторяли они несколько недель и даже месяцев спустя. – Вы слышали, коронер[1] сказал, что его психика была нарушена после войны. А их дочка, Ребекка, была в то время дома. Нашла их обоих. Кошмар».
И все же та травма, которая осталась у них с Ребеккой после той ночи, давала о себе знать до сих пор, и наиболее заметно она проявлялась в отношениях между Ребеккой и Джесси, испорченных навсегда.
Насыпав еду собакам, он выпрямился и увидел в зеркале у задней двери свой жалкий вид: из-за седых взъерошенных волос, огромных мешков под глазами и бледной кожи он выглядел на все свои шестьдесят восемь лет. Но когда он вышел во двор, из-за туч показалось солнце, и его лучи были такими теплыми, что на мгновение в уголках его губ мелькнула расслабленная улыбка.
Теперь у него была внучка. Она была похожа на своего отца в ползунках, с его вытянутым лбом и темными глазами, но она была красива. Кроме того, он был с дочерью все это время, два дня и две ночи.
Джесси слишком долго отказывалась от анестезии. Харви гладил ее по спине и держал за руку во время каждой мучительной волны схваток, а она все повторяла, что дала обещание Адаму пройти через все без наркоза, и хотела, чтобы он гордился ей. Харви старался, как мог, переубедить ее, но она и слышать ничего не хотела. Когда же боль стала настолько невыносимой, что она больше не могла терпеть, врачи сказали, что для анестезии уже слишком поздно. К тому моменту, когда ей нужно было тужиться, она не спала и не ела уже более двух суток и просто не была способна на последнее усилие. Девочка никак не хотела появляться на свет, и, будучи не в силах чем-либо помочь, Харви с ужасом смотрел, как врачи с почти грубой, как ему казалось, силой высасывали и вытягивали из нее тельце слабой малютки.
Джесси назвала ее Элизабет Роуз. Он ожидал – надеялся, что средним именем девочки станет Элизабет, однако это был невероятно трудный шаг, учитывая, как долго Джесси даже не произносила имени своей приемной матери. Вместе с тем это было суровое напоминание о том, что таилось на глубине.
Харви снял замок с двери своей мастерской и выбил примерзшую задвижку. В попытке занять себя делом до того момента, когда больница откроется для посещений, он решил собрать с покрытых паутиной полок инструменты для ремонта ворот, с которыми Джесси вечно мучилась. Сквозь маленькие окна пробился лучик света и упал на перчатки для садоводства, которые принадлежали Лиз. Харви медленно взял их, сжал своими длинными пальцами ткань и поднес их к лицу, вспоминая, как касались его подбородка руки жены. Он закрыл глаза.
Он правда был им нужен. Вскоре после рождения Элизабет они сидели в палате, и акушерка буквально затягивала Джесси в пучины стресса, все твердя о том, что девочка не хочет брать грудь. Было четыре часа дня, уже темнело, Джесси не спала вот уже почти трое суток, а одна из акушерок посчитала нужным сказать ей, что у нее «странные соски».
– Попробуйте покормить ее, Джессика, – рядом появилась еще одна акушерка с короткими черными волосами, держащая малышку на руках. У нее изо рта пахло луком. Джесси все еще зашивали после операции.
Его дочь повернулась к нему с широко раскрытыми глазами.
– Когда уже Адам приедет, папа? Уже темнеет, а тебе нельзя остаться со мной на ночь, только отцу ребенка можно. Мне нужно, чтобы он присмотрел за ней. Я боюсь, что ночью ее кто-нибудь заберет.
У Джесси был тот же одержимый взгляд, что и у Ребекки когда-то, та же уверенность в том, что кто-то хочет навредить ее дочери.
– Он вылетает завтра утром. К вечеру он уже будет здесь, милая, – сказал он нежно, опустив тот факт, что он только что в четвертый раз звонил издателю Адама и требовал сказать ему, куда, черт подери, тот подевался. – Не переживай из-за сегодняшней ночи, родная, – добавил он. – Надеюсь, тебя скоро отпустят домой. Я пробуду с тобой столько, сколько потребуется.
– Почему я ей не нравлюсь? Почему она не хочет есть? – спрашивала Джессика, сильно побледнев.
– Джессика, я знаю, что это нелегко, но очень важно, чтобы вы продолжали пытаться. Нужно покормить ее в первый час, иначе это может сказаться на ее здоровье. Попробуйте немножко приподнять ее, вот так, придерживайте головку, чтобы вам обеим было удобно. Так лучше? – Тут девочка завопила что есть мочи, и по щекам Джесси потекли слезы.
– Мы могли бы дать ей бутылочку, разве так не будет проще? – предположил Харви, пытаясь скрыть свою злобу, но акушерка бросила на него холодный взгляд.
– Девочке нужно материнское молозиво, – буркнула она, когда Харви попросил ее выйти с ним в коридор. – Возможно, есть причина, по которой она отказывается от кормления.
– Неужели вас не заботит то, что нужно Джесси? Вы в курсе, что она страдает от депрессии, что она перестала принимать циталопрам из-за этой одержимости грудным вскармливанием?
– Я ценю вашу обеспокоенность, мистер Робертс. Мы в курсе ситуации с медикаментозным лечением Джесси и следим за этим, но сейчас ее ребенку нужно получить свою дозу молозива. У Джесси еще будет достаточно времени отдохнуть.
– Папа, она умрет, – прошептала Джесси, когда Харви вернулся в палату. Он выходил подышать свежим воздухом, пытаясь успокоить нервы. Джесси была взволнована до крайности, и было видно, что она не притрагивалась к еде. Она вела себя в точности как Ребекка когда-то, – тот же ужас в глазах, та же паника, не дающая уснуть. Он словно переживал ночной кошмар снова и снова.
– Она не умрет, дорогая, – сказал он и взял Элизабет из ее рук. Стоило прекратить с силой прижимать девочку к груди, безуспешно пытаясь накормить, – и она тут же перестала плакать. Над ними обеими висел плакат: ГРУДНОЕ ВСКАРМЛИВАНИЕ – ЗАЛОГ БУДУЩЕГО ЗДОРОВЬЯ. Довольная молодая мама на плакате целовала своего малыша в ножку, в то время как тот с радостью льнул к ее груди.