Эмили Генри – Пляжное чтение (страница 25)
Несколько минут никто из нас не произносил ни слова. Наконец Гас интеллигентно и естественно откашлялся.
– Ты спрашивала, почему Новый Эдем. Почему я хочу написать об этом?
Я кивнула, радуясь смене темы, хотя и удивленная таким переходом.
– Наверное… – он встревоженно дернул себя за волосы. – Ну, моя мама умерла, когда я был ребенком. Не знаю, знала ли ты об этом.
Я не была уверена, стоило ли это признавать, но даже если бы я не знала этого, это вполне соответствовало бы его имиджу тогда в колледже.
– Едва ли, – ответила я.
– Да, – сказал он. – Итак, мой отец оказался дрянью, но моя мама… она была потрясающей. И когда я был ребенком, то часто думал о том, почему на меня ополчился весь мир. Мы застряли в странной ситуации, но это не было навсегда. И я все ждал, когда она уйдет от него. Я действительно ждал. У меня была особая сумка, набитая кучей комиксов, носками и батончиками мюсли. У меня было видение, как мы прыгаем в поезд и едем до конечной остановки, понимаешь?
Когда его взгляд метнулся ко мне, уголки его рта скривились, но улыбка была ненастоящей. Он продолжил:
– Разве это не смешно? Разве я не смешон?
А я уж знала, как распознавать такие улыбки, потому что это была улыбка, которую я сама практиковала в течение года. Что-то вроде «Вы полагаете, что я настолько глупа? Не переживайте за это».
Тяжесть сдавила мне живот при мысли о таком образе. Оказалось, что Гас, прежде чем стал тем Гасом, которого я знала, был другим. Он всерьез мечтал о побеге, верил, что кто-то спасет его.
– А куда ты собирался уехать? – спросила я. Но почему-то получилось шепотом.
Его взгляд снова устремился на дорогу, мускулы на подбородке запульсировали, а затем расслабились. Его лицо снова стало безмятежным.
– Туда, где растут секвойи, – сказал он. – Я был почти уверен, что мы могли бы построить там дом и жить на дереве.
– Домик на секвойях, – тихо повторила я, словно это была тайная молитва.
В каком-то смысле так оно и было. Это был тот крошечный кусочек Гаса, которого я никогда не могла и представить себе – с романтическими идеями и с надеждой на самое маловероятное.
– Но какое это имеет отношение к Новому Эдему? – задала я давно мучивший меня вопрос.
Он кашлянул, посмотрел в зеркало заднего вида и снова уставился на дорогу.
– Наверное… несколько лет назад я просто понял, что моя мама была уже не ребенком, чтобы думать так же, как я.
Пожав плечами, Гас продолжил:
– Я думал, что мы ждем удобного момента, чтобы уехать, но она даже и не собиралась этого делать. Она никогда не говорила об этом. Она могла бы вытащить меня и себя оттуда, но не сделала этого.
Я с сомнением покачала головой:
– Сомневаюсь, что все было так просто.
– Я знаю, что это было непросто, и когда я говорю и пишу об этом книги, я хочу «исследовать причины, по которым люди остаются вместе, хотя цена таких решений слишком велика». Но вся правда в том, что я хочу понять причины этого. Я знаю, что это не имеет смысла, и культ не имеет к этому никакого отношения.
«Цена слишком велика». Так вот во что обошлось сохранение семьи его матери и во что Гасу. Тяжесть в моем животе начала разливаться, давя уже на все остальное. Свои романы я начала публиковать, потому что хотела жить в самые счастливые моменты в том безопасном месте, где всегда была любовь моих родителей. Меня утешали книги с обещанием счастливого конца, и я хотела сделать такой же подарок кому-нибудь еще.
Гас же писал, пытаясь понять нечто ужасное, что случилось с ним. Неудивительно, что мы писали так по-разному.
– В этом есть смысл, – сказала я наконец. – Никто с таким упорством не ищет посмертных родительских ответов, как это делаю я. Жаль, что я не могу посмотреть фильм «300 спартанцев» вместе с папой, как это было когда-то давно.
Он слабо улыбнулся мне и произнес:
– Отличное кино.
Но за этой фразой стояло «Спасибо и давай двигаться дальше». Как бы мы ни отличались друг от друга, мне казалось, что мы с Гасом – два инопланетянина, случайно встретившиеся на Земле и обнаружившие, что говорим на одном языке.
– Мы должны создать киноклуб, – предложила я. – Мы всегда будем на одной волне по этому поводу.
На мгновение он замолчал, задумавшись.
– У тебя действительно получилось прекрасное посвящение, – сказал он. – Оно никак не похоже на ложь. Может быть, эта правда и сложная, но никак не ложь.
Тепло наполнило меня до такой степени, что я почувствовала себя чайником, изо всех сил старающимся не свистеть.
Вернувшись домой, я включила компьютер и заказала себе экземпляр «Откровений» Гаса.
* * *
И тут началась настоящая компоновка сюжета.
Я провела почти хирургическую операцию над книгой. Разделила ее на части, сохранив кусочки в отдельных файлах. Элли стала Элеонорой. Она прошла путь от неудачливого агента по недвижимости до неудачливого канатоходца с пятном в форме бабочки на щеке. Абсурдные конкретные детали украсили книгу. Ее отец стал глотателем шпаг, а мать – бородатой леди.
Все действие переместилось из двадцать первого века в начало двадцатого. Они являлись частью бродячего цирка. Это была их семья – сплоченная группа, которая каждый вечер курила самокрутки у костра. Это был единственный мир, который она когда-либо знала.
Они проводили друг с другом каждую минуту, но почему-то общались очень мало. В их работе оставалось не так уж много времени для разговоров.
Я переименовала файл
Мне было интересно, сможете ли вы узнать хоть кого-то из персонажей. Это возможно, если знать, как они живут, как двигаются и говорят, какие у них лица, на что они не любят смотреть. Ну, или можно знать, где они родились, знать людей, которых они любили, миры, из которых они пришли.
Я отвела каждому из персонажей по отдельному, своему секрету. Эта часть оказалась самой легкой. Мать Элеоноры умирала, но она не хотела, чтобы кто-нибудь знал об этом. Клоуны, которых все считали братьями, на самом деле были любовниками. Шпагоглотатель все еще пересылал чеки своей семье в Оклахоме.
Они все меньше и меньше походили на тех людей, которых я знала, но почему-то их проблемы и секреты становились для меня все более личным делом. Я попросту не могла описать своих родителей на бумаге. Я никогда не смогла бы сделать это объективно и беспристрастно. Но мои новые персонажи несли в себе правду о тех людях, которых я любила.
Особенно мне нравилось описывать механика по имени Ник. Мне нравилось сознавать, что никто, кроме меня, никогда не узнает в нем Августа Эверетта – именно вокруг него я и строила этого персонажа.
У нас с Гасом уже вошло в привычку переписываться за кухонными столами. Примерно в полдень почти каждый день мы по очереди держали в руках свои блокноты. Надписи становились все более и более сложными. Было очевидно, что некоторые из них получались спонтанными, но другие были запланированы. Их Гас писал ранее в течение дня или даже накануне вечером всякий раз, когда приходило вдохновение. Те, что были написаны в последний момент, казались особенно бессмысленными, поскольку писательское безумие уже овладевало нами. Иногда я смеялась так сильно, что теряла контроль и не могла писать в свой блокнот. Мы смеялись до тех пор, пока не опускали взгляды на свои столы. Он фыркал в свой кофе, а я чуть не давилась своим.
Началось все с банальностей вроде того, «что лучше любить и потерять, чем никогда не любить вообще» (это я), и «Вселенная не кажется ни милостивой, ни враждебной, просто она безразлична» (это он). А заканчивалось обычно такими вещами, как «к черту писательство (это я)», и «не стоит ли нам просто бросить это и стать шахтерами?» (это он).
Однажды он написал мне: «Жизнь похожа на коробку конфет. В действительности вы не знаете, что едите, и изображение какао-бобов на коробке это только картинка».
Я написала ему: «Если ты птица, то и я птица».
Он дал мне знать, что «в космосе никто не услышит твоего крика», а я ответила ему: «Все, кто скитается, потеряны».
Для меня копание в папиных вещах отодвинулось на второй план, но я вовсе была не против. Так было даже лучше. Впервые за несколько месяцев я не вздрагивала каждый раз, когда мой телефон или ноутбук гудел сообщением. Я начала делать успехи с романом. Конечно, большая часть этого прогресса была обусловлена исследованиями. Ради каждого нового факта, которого мне не хватало, мне приходилось погружаться в цирковую культуру двадцатого века, и казалось, что над моей головой зажглась лампочка новой сюжетной идеи.
По вечерам мы с Гасом сидели на своих верандах, пили и смотрели, как солнце опускается в озеро. Чаще всего мы разговаривали через пропасть между нашими верандами в основном о том, насколько продуктивными мы были в жизни, о людях, которых мы могли видеть с наших веранд, и историях, которые мы могли себе представить для них. Мы говорили о книгах и фильмах, которые любили и ненавидели, о людях, вместе с которыми ходили в школу. Тут же вспомнилась Сара Тулейн, которая дергала меня за волосы в детском саду. За ней Мэрайя Шегрен, которая порвала с шестнадцатилетним Гасом, проведя целых три месяца в отношениях с ним. Прежде Гас был слишком горд, чтобы сказать мне об этом – тогда он курил прямо в машине, а «целовать курильщика это все равно что лизать пепельницу».