Эмили Эдвардс – Толпа (страница 49)

— Мне жаль, но это не наша вина. Мы лишь защищаем свои права.

И вот она повернулась и показала на других антиваксеров, чтобы было видно, что она не одна такая. Было заметно, что ей хочется сбежать обратно к своим, но я не собирался ее отпускать.

Вот тогда я и спросил ее:

— А что же тогда насчет Молли? Она просто побочный ущерб? Ее жизнь стоит меньше, чем ваши драгоценные права?

Ну, тут уж все. Она побежала к своим, и я смотрел, как они почти час шушукались, странно так, беспокойно на меня поглядывали. А мне что, мне на них насрать. Думаю, в тот первый день я проторчал там час или два, а потом я, кажется, понял, что этого мало. И вот на следующий день я смастерил свой первый плакат. Молли разрешила взять ее фотку из больницы, где у нее из руки торчит игла для химии, а сама она лысая и серая, как январское небо, но все равно пытается поднять оба больших пальца. Под фоткой я написал тот же вопрос — «Побочный ущерб?».

Мимо проходила пара ребят, они остановились, чтобы пожать мне руку и выразить поддержку, а на следующий день еще двое присоединились ко мне со своими плакатами, ну и вот, с тех пор нас становилось все больше, так все и началось.

12 декабря 2019 года

Толпа возле суда за последние несколько дней увеличилась как минимум втрое. Эш до ушей поднимает воротник двубортного шерстяного пальто, поправляет шарф и так крепко прижимает к себе Брай, что едва ли не несет ее над землей. Он неловко целует ее в макушку, она поднимает на него большие карие глаза и говорит: «Нормально, готов?» — и, взявшись за руки, они вдвоем спешат к зданию суда, а демонстранты окружают их с обеих сторон. Вокруг очень шумно, все смешалось; невозможно понять, чьи руки ободряюще хлопают их по спине, а чьи ударили бы, если бы могли. Как будто вся энергия, которая копилась в зале суда, вдруг выплеснулась на свободу, на холодный серый тротуар, — рычащая, злая, человеческая. Черт побери, как было бы хорошо наорать на них в ответ! Но вместо этого Эш сильнее зарывается в шарф и позволяет двум охранникам провести себя в здание суда. Они кричат на людей, чтобы все отошли назад, и пытаются освободить проход для Эша и Брай, чтобы те могли взбежать по ступеням и попасть в атмосферу более сдержанной и вежливой ярости.

Заседание начинается на полчаса позже обычного, в 10:30. Судья Бауэр не объяснил почему — возможно, у него были какие-то личные дела. Эшу странно думать о том, что у судьи Бауэра есть какая-то жизнь вне суда — как у учителя, когда ты ходишь в школу. Кажется едва ли не комичным представлять, как он листает старые журналы в приемной у стоматолога или смотрит, как его внуки выступают в рождественском спектакле.

Эш и Брай используют освободившиеся полчаса, чтобы поговорить с Эдом, прежде чем Брай подойдет к трибуне для свидетелей, чтобы дать показания Элизабет. Они уже привыкли к этому ритуалу: пристав открывает маленькую комнату со шкафчиками, они снимают пальто, шапки и шарфы, молча складывают их в один шкафчик на двоих, затем Эш покупает им чай в автомате. Когда он возвращается с картонными стаканчиками, подходит Эд, уже в мантии и парике, и склоняется над столом. Брай выглядит крошечной, но держится прямо. Она внимательно слушает Эда.

— Итак, Брай, сегодня не нужно вести себя как-то особенно. Просто честно отвечай на вопросы. Если ты не сможешь справиться с эмоциями — пусть, Бауэру не повредит самому увидеть, насколько все это тебя мучает. Элизабет постарается тобой манипулировать, но я бы хотел, чтобы ты не показывала злости или пренебрежения. Я никогда не видел, чтобы ты себя так вела, так что я в тебе уверен.

Эш подходит к ним и ставит оба стаканчика на стол, чтобы пожать Эду руку.

— Прости, чувак, я должен был и тебе захватить…

Эд качает головой, показывая, что не хочет чая.

— Садись, Эш. — Тот не успевает сесть, как Эд уже продолжает: — Я говорил Брай, что Элизабет может попытаться выставить Брай неуравновешенной и безответственной. — Он снова поворачивается к Брай. — Но не волнуйся. Если ты скажешь правду о том, что тебя воспитали скептично настроенной по отношению к вакцинации, — кстати, ты вполне можешь рассказать и о брате, — это поможет нашей защите.

Глаза Брай широко раскрыты, она смотрит на Эда, но ее рука не дрожит, когда она берет чай. Она спокойно отвечает:

— Хорошо, я сделаю все, что смогу.

Эд достает из портфеля тонкую папку и подталкивает ее к Брай и Эшу. Он придерживает ее одной рукой, еще не готовый раскрыть спрятанные внутри секреты.

— Итак, это копии документов для Бауэра, в которых представлен мой план защиты.

Эд переводит взгляд с Эша на Брай и снова на Эша. Его глаза взволнованно вспыхивают.

— Так вот, я знаю, что у вас есть вопросы насчет моего подхода.

Эш не знает, куда девать под столом ноги. «Вопросы» — это еще мягко сказано.

— И я полагаю, что вот это, — Эд постукивает по папке длинными пальцами, — вызовет у вас еще больше вопросов. Но вы должны довериться мне и позволить делать свою работу, хорошо?

Еще одна вещь, которая не давала Эшу сомкнуть глаз хмурыми декабрьскими ночами, — Эд после того, как произнес вступительную речь, не предпринимал больше никаких активных действий, и лишь говорил: «Благодарю, ваша честь, у защиты нет вопросов», — когда судья предлагал провести перекрестный допрос свидетелей Элизабет.

Иногда, когда суд застревает на какой-нибудь юридической мелочи, Эш сидит на жесткой скамье и прикидывает, во сколько ему обошелся Эд — почти пятнадцать тысяч, по его подсчетам. Эд уже пытался успокоить Эша таким же образом, как и сегодня утром. Он говорил, что будет лучше, если он не станет слишком раскрывать свои планы, и убеждал Эша довериться ему. Он утверждает, что точно знает, что делает, и доволен тем, как все продвигается. Эш не понимает, как он может быть доволен, ведь судья еще не слышал ни слова со стороны защиты. Каждый раз, когда Эд повторяет, что у него нет вопросов, судья Бауэр поднимает брови и выпячивает губы так, будто он слегка раздосадован или удивлен, — Эш не знает, что лучше, но ни то ни другое не выглядит обнадеживающе.

Стратегия Элизабет — Эш всегда думает об иске как о ее иске, — напротив, кажется ему тщательно продуманной. За последние два дня она вызвала в качестве свидетелей устрашающее количество специалистов, включая консультирующего невролога Клемми, эксперта по инфекционным заболеваниям, представителя Службы общественного здравоохранения Англии, детского психолога и соцработника. Все они выглядели впечатляюще, отвечали на ее вопросы четко и спокойно. Медики подтвердили, что ничто не сможет вернуть Клемми зрение, — если, конечно, в нейрохирургии вдруг не случится прорыв. Еще двое ученых подтвердили, что если бы Клемми не заболела корью, то она все еще могла бы видеть. По их мнению, всему виной снижение коллективного иммунитета в Фарли и окрестностях — в основном из-за той чуши, которую постят в соцсетях. О присутствии Клемми на школьной ярмарке в ту злополучную субботу и о ее контакте с испанским школьником представитель Службы общественного здравоохранения Англии упомянул лишь вскользь, и Эш не смог удержаться, чтобы не наклониться к Эду и не шепнуть ему: «Ну хотя бы насчет этого у тебя есть вопросы?»

Но, к негодованию Эша, Эд ответил стандартной фразой: «Пожалуйста, доверься мне». Тяжелее всего было слушать отчет детского психолога. С мест для публики раздавались ропот и сдавленные всхлипы, пока суд выслушивал, как психолог цитировала запись беседы с Клемми: как ей больно, когда она ударяется об окружающие предметы, как она начинает забывать лица братьев и как боится вещей, которых прежде никогда не боялась.

Следующую группу свидетелей составляли уже не специалисты, а лично знакомые люди. На трибуну поднялся Джеральд и дрожащим от переполнявших его чувств голосом поведал суду, как на барбекю в июле они все обсуждали вакцины и Элизабет с Джеком явно дали понять, что им нужно быть особенно осторожными, чтобы защитить Клемми, а Брай и Эш «вне всяких сомнений» знали, что Клемми была уязвима. В какой-то момент Элизабет передала Джеральду салфетку, чтобы слезы больше не капали на его желтую жилетку. Она вызвала двух мам, Аманду и Дженни, которые улыбались Элизабет, пораженные ее храбростью. Они подтвердили, что да, письмо Элизабет о статусе вакцинации их детей было абсолютно ясным, они полностью поняли содержание письма и с уважением отнеслись к причине, по которой она была вынуждена его отправить. Одна из них все время исподтишка косилась на Брай, как Альба, когда ей сказали не смотреть на кого-нибудь, но она не может удержаться.

И вот настал момент, когда в списке истицы остался только один свидетель, Брайони Коли.

Эд убирает руку с папки, лежащей перед Эшем. Он смотрит на Брай, но она не двигается, так что он наклоняется вперед и сам открывает папку. Эш недоуменно смотрит на лежащий перед ним лист бумаги. Эд написал на нем лишь одно имя. Элизабет Чемберлен. Эд, похоже, замечает потрясение и беспокойство Эша. И он говорит:

— Я знаю, что ты думаешь, но все, что я могу, — это просить тебя довериться мне.

— Ты мог бы сказать нам, что задумал…

— Мы уже это обсуждали. Если я расскажу вам, то буду беспокоиться, что один из вас может — конечно же, неосознанно — начать вести себя иначе или сделает что-нибудь, что повлияет на ход дела. Поверь, я видел, как это бывает. Все идет хорошо, я не хочу рисковать.