Эмили Эдвардс – Толпа (страница 39)

— Привет, Джеральд, привет, Крис.

— Привет, — говорит Крис, глядя на свои ботинки.

Без широкой улыбки Джеральд сам на себя не похож.

— Как Хорватия?

— Хорошо. Нам как раз нужно было развеяться после ужасной болезни Криса и всего, что здесь происходило…

Все еще чувствуя боль от того, что те женщины проигнорировали его в парке, Эш хочет закричать им всем в лицо: «Черт подери, это не наша вина!» — но понимает, что это не поможет.

Он делает глубокий вдох и говорит:

— Слушайте, я знаю, сейчас трудное время… Элизабет и Джеку приходится проходить через все это, но мы с Брай делаем все возможное, хотим облегчить…

Но Джеральд качает головой, словно не верит своим ушам. Он придвигается ближе к Эшу и говорит:

— Малышка ослепла, Эш. Клемми из-за вас ослепла.

— Нет, Джеральд, это не так. Случилась трагедия, но вы не можете винить нас. Нет никаких доказательств, что Клемми заразилась от Брай или Альбы. — Джеральд слушает с каменным лицом. — Прошу, давайте будем вести себя по-человечески, пока переживаем это трудное время.

— Но ты соврал, Эш, ты соврал. О чем ты думал, ведь они обе были не привиты? Ты мог защитить Клемми, но не сделал этого.

На лице Джеральда отражается весь спектр чувств, его голос срывается. Крис подходит, мягко берет его за руку и говорит:

— Идем, Джеральд, нам пора.

Однако Джеральд не сводит с Эша глаз, ожидая ответа или хотя бы извинения. Эш не может предложить ни того ни другого, так что Джеральд снова качает головой и позволяет Крису увести себя.

Час спустя Эш медленно входит в спальню. Брай лежит спиной к двери. Пока он ногой открывает дверь, с трудом удерживая вазу с цветами в одной руке и чашку чая в другой, Брай шевелится, но не поворачивается. Эш обходит кровать; ее глаза открыты, но она просто смотрит в стену пустым взглядом.

— Привет, милая, — едва слышно шепчет он. — Я подумал, они тебе понравятся.

Эш ставит вазу на столик у кровати, видит баночку с таблетками, при виде которой у него испуганно сжимается сердце. Он ставит чай рядом с вазой, хватает баночку и встряхивает ее, чтобы убедиться, что внутри что-то осталось.

— Не дергайся, Эш. Это всего лишь снотворное, я не собираюсь делать глупостей.

Голос у нее тихий и хриплый, словно она давно не разговаривала. Его голос звучит как у испуганного ребенка:

— Где ты их взяла?

— Тебе их прописали несколько лет назад, когда ты разводился.

Эш хочет сунуть таблетки в карман, но Брай протягивает руку, чтобы забрать их. Он не собирается спорить, просто вернется позже, когда она будет спать, и выбросит все таблетки, кроме одной.

— Я принес тебе чаю, Брай.

— Спасибо.

Но она даже не пытается привстать, чтобы сделать глоток.

Чувствуя себя потерянно и неловко, Эш поворачивается, чтобы открыть шторы, но Брай обращается к нему:

— Я слышала твой разговор по телефону вчера вечером. Ты говорил с Эдом. Они подали на нас в суд, да?

Эш чувствует себя так, словно ему пришлось выпрыгнуть из самолета.

— Можешь не отвечать, я знаю, что это так, — продолжает Брай. — Я прочла письмо от их юриста, ты оставил его вчера на кухонном столе.

Эш летит вниз без парашюта.

— Ты пытаешься защитить меня, но пора с этим завязывать. Мне все равно, у меня больше нет сил беспокоиться.

Эш с глухим ударом падает на землю.

— Не могу поверить, что тебе все равно, Брай. Я не верю.

— Пожалуйста, Эш, прошу, оставь меня сейчас в покое. Спасибо за цветы, но я хочу поспать. Эти таблетки… мне надо поспать.

Эш пытается придумать, как ей помочь, подыскивает слова, чтобы справиться с нарастающей паникой. И в то же время ему хочется сбежать вниз, выпить, забыться. Но он не может бросить Брай, не сейчас, когда он в ужасе от того, что она может сделать. Эш отступает, упирается спиной в стену, и наблюдает, как свет покидает комнату, а его жена проваливается в глубокий медикаментозный сон.

Суд графства Фарли. Декабрь 2019 года

Я стараюсь, я очень стараюсь оставаться беспристрастной. Иначе нельзя, если ты социальный работник и не хочешь, чтобы работа тебя доконала. Но сейчас, когда я здесь и сижу наискосок от нее, такой побитой и слабой, я не могу не чувствовать прилив жалости. «Да ладно тебе, старая дура», — упрекаю я себя и вспоминаю тот раз, когда я пришла к ней домой. Как я утратила всякое сочувствие, как только очутилась на ее сверкающей кухне. Огромной, с мраморной столешницей и изысканными цветами в изысканной вазе. Я спросила, не нужно ли мне снять обувь, она сказала: «Нет», — но я все равно заметила, как она подозрительно смотрит на мои слипоны, словно они испачканы собачьим дерьмом. И мне хотелось, чтобы так оно и было.

Тем утром я снова была у Уилсонов — пятеро детей и мама ютятся в квартире с двумя спальнями, на стенах плесень, один туалет на всех, — а потом пришла в этот дворец. Она начала реветь, как только мы сели за огромный стол, и я подумала: «Да уж, газеты не врали насчет тебя, дорогуша. Ты избалованная и тупая».

Я начала задавать ей вопросы, ответы на которые понадобятся суду, про употребление наркотиков и психические заболевания, и пока она мотала темными волосами и рассказывала о своей волшебной жизни, я про себя формулировала вопросы, которые хотела бы ей задать: «Ты думала, что ты лучше остальных? Что вирусы — это для Уилсонов и им подобных, а не для тебя, попивающей дорогущий кофе в своем кашемировом кардигане?».

«Сколько стоил этот стол? А та шелковая подушка?»

Я перешла к вопросам об Альбе, ее здоровье, повседневных занятиях. Она вытирала глаза, рассказывая про няню Альбы из школы Монтессори, и о том, куда они ездили в отпуск, и про занятия верховой ездой в подарок на четырехлетие. Мы общались целый час, пока я не заполнила все бумажки.

Она открыла мне дверь, но спряталась за ней, как будто боялась, что там снаружи кто-то может быть, да оно и понятно. Я посмотрела на нее фирменным взглядом, которым пугаю своих детей и который приберегаю обычно для обдолбанных папаш, забывающих покормить младенца, пока их несовершеннолетняя подружка где-то ищет работу. Этот взгляд говорит: «Я здесь главная. И я тебя вижу насквозь».

Люди обычно замолкают, когда я на них так смотрю, так что я удивилась, когда она сказала: «Вы думаете, я полная дрянь, так ведь? Вы думаете, я это заслужила».

Я попыталась представить себе ситуацию, в которой могла бы сказать ей да. Если честно, у меня нет времени на таких, как она — у которых есть все, ради чего остальные бьются всю жизнь, но так и не получают. На таких, как она, у которых все есть, но они все равно умудряются это просрать. Мое молчание было весьма красноречивым, и последним, что я слышала, когда за мной со щелчком закрылась дверь, были ее рыдания.

14 сентября 2019 года

Джек все еще не может привыкнуть к тому, как слепота Клемми изменила их жизнь. Взять хотя бы сегодняшнюю поездку в супермаркет. Пришлось специально запланировать ее на то время, когда там меньше всего людей, — то есть на субботнее утро, в 7:30. Джек старается избегать встреч не только с друзьями и знакомыми. На прошлой неделе в «Соседе» опубликовали статью «Местная девочка ослепла от кори!», в которой, как и в еще одной заметке на этой неделе, намекали на его интрижку с Брай. Поэтому Джек избегает всех подряд. Теперь он понимает, что сплетни заразнее вируса. Если его все же узнаýт, то чаще проявляют сочувствие. Однако нападки в интернете — обвинения в том, что они все это выдумали ради денег, и Клемми вообще не болела и прекрасно видит, — омрачают взгляды незнакомцев и улыбки знакомых.

Впрочем, сегодняшнее утро началось удачно. Джек первым из посетителей вошел в двери супермаркета и, неузнанный, набрал все, что нужно по списку. И еще прихватил свежую выпечку, цветы и дорогой кофе, которые заказала Элизабет, — сегодня у них берут интервью для воскресного журнального приложения к газете.

Уже через полчаса Джек стоит у кассы самообслуживания. Перебирает карточки, чтобы расплатиться. Сумма к оплате — почти две сотни фунтов, и ни одна из его банковских карт не внушает доверия. Сначала он пробует свой текущий счет — отказ, что означает, что они уже потратили тысячу фунтов, которую его мать тайком перевела неделю назад. Кредитку «Виза» пробовать бессмысленно: по ней ему уже приходят предупреждения. Джек вытаскивает «Мастеркард». Она предназначена для непредвиденных случаев, и он уже расплачивался ею с юристами; но и по ней высвечивается отказ. Вот дерьмо. Джек оглядывается в поисках помощи, но тут же понимает, что ждать ее не от кого, и достает телефон. Проверяет свой банковский счет. Он был прав: там осталось всего сорок фунтов. Открывает вкладку с тремя сберегательными счетами — по одному на каждого ребенка. У Макса, как у старшего, больше всего денег, почти шесть сотен. В основном это переводы от бабушек и дедушек и подарки ко всем его дням рождения. Аппарат перед Джеком начинает пищать, выражая недовольство тем, что он медлит с оплатой. Он нажимает кнопку, чтобы продлить ожидание, и возвращается к телефону.

— Могу я помочь вам, сэр?

Мужчина, следящий за кассовыми аппаратами, гораздо старше, чем студенты, которые обычно работают в зоне самообслуживания.

— Нет-нет, все в порядке, спасибо, — говорит Джек, не поднимая голову от телефона.

Способен ли он на это? Может ли он украсть деньги у собственного сына?