Эмили Бронте – Грозовой перевал (страница 2)

– Нет, спасибо.

– Не покусали?

– Случись такое, псина долго носила бы мою отметину!

Лицо Хитклифа расплылось в улыбке.

– Полно, мистер Локвуд, успокойтесь. Присядьте, выпейте вина. В моем доме гости – большая редкость, поэтому ни я, ни собаки особо не знаем, как их принимать. Ваше здоровье, сэр!

Я поклонился и поддержал тост, начиная понимать, что глупо дуться на дурные повадки шавок, к тому же не хотелось давать этому субъекту повода надо мной потешаться, раз уж он настроился на веселый лад. Вероятно, исходя из благоразумного соображения, что хорошего арендатора обижать не стоит, Хитклиф отступил от привычной манеры речи – поменьше личных местоимений и вспомогательных глаголов – и заговорил на тему, которая, по его мнению, могла быть мне интересна: о преимуществах и недостатках моего нынешнего местообитания. Он выглядел весьма разумным, и на прощание я обещался нанести еще один визит – завтра же. Ему явно не по душе пережить мое вторжение дважды, но я все равно приду. Просто невероятно, насколько общительным я ощущаю себя рядом с ним!

Глава II

Вчерашний день выдался туманным и зябким. Я едва не решился провести его в кабинете у камина вместо того, чтобы тащиться на «Грозовой перевал» по слякоти среди вересковых пустошей. И все же, отобедав (примечание: обедать приходится между двенадцатью и часом дня, поскольку экономка, почтенная дама, которая прилагается к дому, не может или не желает внять моим просьбам и подавать обед к пяти часам пополудни), поднявшись по лестнице с этим праздным намерением и войдя в комнату, я увидел стоявшую на карачках служанку в окружении щеток и ведерок для угля – негодница тушила пламя пригоршнями золы, поднимая адскую пылищу. Зрелище заставило меня отпрянуть; я схватил шляпу и, прогулявшись четыре мили, добрался до садовых ворот Хитклифа как раз вовремя, чтобы избежать первых пушистых хлопьев начинающейся метели.

Землю сковал мороз, стылый воздух заставил меня дрожать с головы до ног. Поскольку отодвинуть цепь я бы не смог, то просто перемахнул через калитку, взбежал по мощеной дорожке, обрамленной разросшимися кустами крыжовника, и тщетно стучался, пока не заныли костяшки и не подняли лай собаки.

«Окаянные обитатели! – мысленно воскликнул я. – За свое скаредное негостеприимство вы заслуживаете вечного одиночества вдали от рода человеческого! Я-то хотя бы не запираю двери дома средь бела дня. Да гори все огнем – я войду!» Преисполнившись решимости, я схватился за щеколду и яростно ее затряс. Из круглого оконца сарая высунулась кислая физиономия Джозефа.

– Чего надо? – заорал он. – Хозяин в загоне для овец. Хотите с ним поговорить – обойдите вокруг житницы.

– Неужели дома никого, кто открыл бы дверь? – громко прокричал я в ответ.

– Есть хозяйка, и она не откроет, хоть до ночи ломитесь.

– Почему? Джозеф, разве ты не можешь ей сказать, кто я?

– Ну уж нет! Сами разбирайтесь, – пробормотала голова, исчезая.

Повалил густой снег. Я схватился за ручку, и тут с заднего двора вышел молодой человек без верхней одежды, с вилами на плече. Он велел следовать за ним и, пройдя через прачечную и мощеную площадку с сараем для угля, насосом и голубятней, мы наконец очутились в том большом, теплом, прекрасном помещении, где меня принимали в прошлый раз. В очаге приятно пылал огромный костер, сложенный из угля, торфа и дров; возле стола, накрытого для сытной вечерней трапезы, я с удовольствием увидел «хозяйку», о чьем существовании прежде не догадывался. Я поклонился и подождал в надежде, что она предложит мне сесть. Она молчала, откинувшись на спинку кресла, и смотрела на меня.

– Суровая погода! – воскликнул я. – Боюсь, миссис Хитклиф, на двери остались отметины – ваши слуги не спешили отворять, и пришлось изрядно потрудиться, чтобы меня услышали.

Она и рта не раскрыла. Я уставился на нее – она уставилась в ответ и смотрела холодным, равнодушным взглядом, крайне конфузным и неприятным.

– Сядьте, – угрюмо бросил молодой человек. – Он скоро придет.

Я подчинился, хмыкнул и позвал негодяйку Юнону, которая при второй встрече соизволила дернуть кончиком хвоста в доказательство того, что мы знакомы.

– Красивая собака! – сделал я второй заход. – Намерены ли вы расстаться с малышами, мадам?

– Щенки не мои, – огрызнулась любезная хозяйка, способная дать фору самому Хитклифу.

– Ах, так ваши любимицы вон там? – продолжил я, кивнув на подстилку в углу, где вроде бы лежали кошки.

– Странный выбор для любимиц! – презрительно заметила она.

К несчастью, я принял за кошек мертвых кроликов. Я смущенно хмыкнул и придвинулся к очагу, повторив свое наблюдение о ненастной погоде.

– Напрасно из дому вышли, – проговорила она, поднимаясь с кресла, и сняла с каминной полки две раскрашенные банки.

Прежде она сидела вдали от света, теперь же я наконец разглядел и фигуру, и лицо. Стройная, почти девочка – восхитительно сложена, с самым изумительным личиком, какое мне доводилось видеть: черты мелкие, очень правильные; белокурые или скорее золотистые локоны свободно падают на нежную шейку; и глаза, гляди они приветливее, были бы совершенно неотразимы. К счастью для моего влюбчивого сердца, единственное чувство, которое они выражали, колебалось где-то между презрением и отчаянием, несколько противоестественным для столь юных лет. Банки стояли почти вне ее досягаемости, и я дернулся помочь; она напустилась на меня, словно скряга, занятый подсчетом своих сокровищ, к которому сунулись с непрошеным участием.

– Помогать ни к чему! – отрывисто бросила она. – Сама достану.

– Прошу прощения! – поспешил извиниться я.

– К чаю вас звали? – осведомилась она, повязав фартук поверх аккуратного черного платья и занеся ложку заварки над чайником.

– С удовольствием выпью чашечку, – уклончиво ответил я.

– Вас пригласили? – допытывалась она.

– Нет, – улыбнулся я. – Кому как не вам приглашать гостей!

Она швырнула заварку и ложку обратно в банку, с досадой села в кресло, насупилась и выпятила алую нижнюю губу, словно ребенок, готовый разреветься.

Тем временем молодой человек накинул потрепанную куртку и, встав напротив жаркого пламени, смерил меня таким взглядом, словно нас разделяла смертельная вражда. Я усомнился, что он слуга: несмотря на убогую одежонку и грубость манер, полное отсутствие чувства собственного превосходства, которое отличало мистера и миссис Хитклиф, несмотря на нечесаные, кое-как обкромсанные каштановые кудри, косматые баки во всю щеку и загорелые, словно у деревенского батрака, руки, проскальзывало в нем некое вольнолюбие, почти надменность; к тому же он ничуть не выказывал перед хозяйкой дома усердия слуги. Не имея прямых доказательств статуса юноши, я счел за лучшее игнорировать его странное поведение. Минут через пять появился Хитклиф, отчасти положив конец неловкости моего положения.

– Вот я и пришел, сэр, как обещался! – воскликнул я, напуская на себя бодрый вид. – Боюсь, мне придется искать у вас пристанища от непогоды в ближайшие полчаса!

– Полчаса? – повторил он, стряхивая с одежды белые хлопья. – Как вам вообще пришло в голову бродить тут в пургу? Неужели не знаете, что рискуете заблудиться среди болот? В подобные вечера и старожилы часто теряют дорогу, и я вас уверяю, что в ближайшее время погода вряд ли изменится.

– Возьму в провожатые одного из ваших работников, потом пусть заночует в усадьбе… Ну как, отпустите кого-нибудь?

– Нет, не могу.

– Ах вот как! Что ж, придется как-нибудь самому…

Хитклиф хмыкнул.

– Чай сегодня будет? – требовательно обратился он к молодому человеку в потрепанной куртке, переводившему свирепый взгляд с меня на юную леди.

– Ему наливать? – уточнила она у Хитклифа.

– Заваривайте, да поскорее! – рыкнул он так гневно, что я невольно вздрогнул. Самый тон выдавал натуру пропащую. Теперь я не назвал бы Хитклифа славным парнем. Когда приготовления завершились, он пригласил меня фразой: «Ну же, сэр, двигайте свое кресло ближе». И все мы, включая юнца-деревенщину, подсели к столу и принялись за еду в полном молчании.

Я решил, что раз уж омрачил их трапезу, то мой долг – попытаться развеять тучи. Не могут же здешние обитатели всегда сидеть за столом с мрачным видом и молчать; какими бы вспыльчивыми они ни были, вряд ли ходят с хмурыми лицами каждый день.

– Удивительно, – начал я, осушив свою чашку и дожидаясь, пока мне нальют снова, – насколько сильно обычаи сказываются на наших вкусах и убеждениях: многим и не представить счастье, которое способна подарить та жизнь в глуши, каковую ведете вы, мистер Хитклиф, и ваша любезная госпожа. И все же, осмелюсь заявить, в окружении семьи, под чутким руководством доброго гения, владеющего вашим домом и сердцем…

– Моя любезная госпожа?! – взвился он с дьявольской усмешкой. – Где же она, моя любезная госпожа?

– Я имею в виду миссис Хитклиф, вашу жену.

– Полагаете, ее дух, словно заботливый ангел, печется о благосостоянии «Грозового перевала» даже после того, как тело истлело?

Осознав свою ошибку, я попытался ее исправить. Мог бы и сообразить, что разница между ними в летах слишком велика для мужа и жены! Ему под сорок – возраст расцвета ума, в котором мужчины редко питают иллюзии, что девушки идут за них по любви – эту мечту они приберегают для утешения на склоне лет. Она же выглядит не старше семнадцати.