Эмили Барр – Вся правда и ложь обо мне (страница 16)
Передо мной сидят двое мужчин с татушками: улыбаются друг другу, указывают пальцами в окно, смеются шуткам, понятным только им двоим, и мне нестерпимо хочется спросить, нельзя ли мне вместе с ними дойти до вершины горы. Но на кой им стремная девчонка-иностранка, увязавшаяся следом, да еще с лиловыми волосами, незагорелыми ногами и зареванным лицом, которая всего несколько часов назад не знала даже, что в Бразилии говорят по-португальски.
Незнакомец с «Венесуэлой» снова хлопает меня по плечу, я отдаю ему пачку, но он жестом дает понять, чтобы я оставила ее себе. И говорит что-то, чего я не понимаю, а когда видит, что я не поняла, добавляет по-английски: «Сочувствую, что тебе грустно».
Кое-как изображаю улыбку и киваю. Таких добрых слов мне еще никогда не говорили.
Лес расступается, и вдруг передо мной оказывается самая головокружительная панорама во всем мире. Море сверкает на солнце. Из воды торчат небольшие горы, видны пляжи, здания вдоль них, крошечные автомобильчики. Смотрю, смотрю, смотрю во все глаза. И дышу. Смотрю, и дышу, и хочу, чтобы поезд не останавливался, но он все-таки тормозит.
Выйдя из поезда, родители останавливаются возле меня, и мне хочется найти правильные слова. Хочется извиниться, но слова застревают в горле, и снова становится трудно дышать. Вместо того чтобы заговорить, я направляюсь вслед за остальными пассажирами, и родители шагают по обе стороны от меня.
– Элла, – начинает папа. Хорошо, что заговорил он, а не мама. – Послушай. Я понимаю, это очень раздражает. Но есть кое-что, чего мы пока не можем тебе рассказать. Ничего ужасного. Пожалуйста, доверься нам. Ты не больна.
Я не отвечаю, потому что не верю ему, а еще – не знаю, что сказать. Неловко обнимаю их обоих по очереди и отхожу.
Над нами возвышается гигантская статуя Иисуса. У его подножия собирается целая толпа людей с разведенными в стороны, как у него, руками, в то время как друзья фотографируют их лежа, с земли. Я прикидываю, что под таким углом снимки получаются забавными. Вообще-то и мне хочется попробовать – просто чтобы быть нормальной. Но я, конечно, не могу, ведь только у меня одной на этой горе нет мобильника. Какой-то малыш лет трех сидит на земле, играя на своем телефоне. Значит, в буквальном смысле только у одной меня нет маленькой машинки, обеспечивающей связь с миром, с друзьями, с любимыми вещами и с жизнью. И я даже не знаю, почему ее у меня нет. Я вообще ничего не знаю.
Бэлла наговорила маме и папе ужасных вещей. Это все-таки произошло. Вот и все: они встретились с ней, хоть и не поняли этого. Хочется извиниться, приласкаться, поблагодарить за то, что они привезли меня в лучшее место в мире и устроили мне потрясающую поездку. Но я не могу: не знаю как.
В сувенирных киосках и с прилавков продают всякую всячину с Христом-Искупителем, я хочу купить магнит на холодильник в напоминание об этой поездке, которая пройдет замечательно, потому что больше ничего ужасного я не сделаю, – вот только не знаю, сколько дней пройдет, прежде чем мы вернемся обратно в нашу кухню. И будет ли наша жизнь когда-нибудь снова обычной. Какой-то взвинченный с виду парень в фартуке и бейсболке с Иисусом чуть не налетает на меня, спеша в кафе, а мама, возникнув как из-под земли, оттаскивает меня с дороги за руку. Я вырываюсь, хотя на самом деле мне хочется разреветься в ее объятиях.
Хочу бейсболку. Хочу фартук. Хочу всякие-разные вещи, на которых есть изображение этого места, чтобы было за что уцепиться памятью. Смотрю на Иисуса. Хорошо бы он на самом деле искупил меня. Не свожу с него глаз. Его руки вытянуты в стороны. На одежде красивые складки. Мне нравится, как задрапирована его одежда.
Стать хорошей мне просто необходимо. Я ведь как-то справляюсь в школе каждый день. И могу похвалить драпировки Иисуса, а для родной матери у меня не находится ни единого доброго слова.
Я попытаюсь.
– Прости, – говорю я. Мой голос едва слышен. – Мама, прости, я ужасно вела себя в поезде. Пожалуйста, прости.
Она кладет руку мне на плечи и пытается притянуть к себе, чтобы как следует обнять. И я разрешаю, ведь она же моя мама.
5
Я иду завтракать, старательно наряженная во все новое, с волосами, уложенными феном, и с умеренным макияжем, который, как я надеюсь, выглядит «естественно». Обвожу зал ресторана внимательным взглядом, сердце трепещет, каждая частица меня жаждет увидеть известно кого и вместе с тем боится, что, если я его все-таки увижу, волшебство вмиг улетучится. Представляю себе, как смотрю на него и вижу самую обычную, ничем не примечательную посредственность. Представляю, как он скользит по мне скучающим взглядом и отворачивается. Вчера все получилось так чудесно, что это просто не может быть правдой.
Еще раз осматриваюсь, хотя мне уже ясно, что в зале его нет.
– Может, передумаешь, дорогая? – спросила мама, когда увидела, в каком виде я собираюсь вниз. – Просто это одежда скорее в стиле «пляж», чем «завтрак в отеле».
Я сделала глубокий вдох и напомнила себе: надо быть хорошей.
– Ничего страшного, – отозвалась я. – Мы же в Рио, я в обычной дневной одежде.
Мне хотелось накричать на нее, но я удержалась. Даже подошла, чтобы ее обнять, но не осмелилась, помня, что кое-кто у меня внутри страшно разозлился на то, что она позволила себе критиковать мою одежду. И я в последнюю минуту уклонилась от объятий, а мама явно растерялась.
На второе утро в отеле я веду себя как бывалый завсегдатай, который знает, как тут все устроено. Иду прямиком к фуршетному столу за стаканом апельсинового сока. Стою возле стола с едой, гадая, удастся ли мне привлечь внимание самого шикарного парня на свете прямо за завтраком в Рио-де-Жанейро.
Если он появится.
А если вчера он уехал домой? Если его вообще не было? И я больше никогда не увижу его? Может, вчерашняя встреча вообще останется единственным за всю мою жизнь моментом, хоть сколько-нибудь похожим на любовь.
При этой мысли у меня щемит в груди. Мозгу становится больно, сердцу тоже. Это будет невыносимо – посмотреть в глаза незнакомцу, испытать чувства к нему и больше никогда с ним не увидеться.
Я несу свой сок к столику. Родители сидят и ждут, когда придет официантка с кофейником, и я понимаю, что надо было предложить захватить сок и для них. Не знаю, почему я раньше не додумалась.
– Сока хотите? – бормочу я.
Оба очень довольны моим вопросом, но дружно отказываются. А я все равно приношу два стакана и ставлю на стол – на случай, если они передумают.
Потом я набираю себе гору фруктов, с которыми расправляюсь при помощи ножа и вилки, мама тоже ест фрукты, а папа – бекон и сэндвичи с ветчиной и сыром: странный выбор для завтрака. А мне по-прежнему не хочется мяса. По сути дела, я перешла на веганство и сыроедение, ем одни только фрукты, от которых моя кожа наверняка станет сияющей и в глазах появится блеск, и я держусь на этой диете аж несколько минут, но потом отхлебываю кофе, вспоминаю про сырные шарики, иду и накладываю себе полную тарелку.
У меня во рту сырный шарик, и тут я замечаю, что он смотрит на меня. Это еще полбеды – сырный шарик во рту, но как раз в эту минуту мы с родителями говорим о том, не слишком ли сегодня облачно, чтобы подняться по канатной дороге на гору «Сахарная Голова». Я заявляю: «Нам совсем не обязательно
Худшего кошмара со мной еще никогда не случалось.
Он стоит вместе со своими друзьями возле соседнего столика, улыбается мне, но его улыбка тут же застывает. Самый страшный момент моей жизни.
Он видел, как я расплевываю еду по столу. Стоял и ждал, когда я его замечу, а у меня вылетел изо рта кусок сырного шарика и повис на сырной нитке, услужливо напоминая о том, что именно произошло. И тот самый парень видел это, и теперь видит, и тут уже абсолютно ничего не поделаешь.
Хочу умереть на месте. Хочу, чтобы в отеле вспыхнул пожар, все мы бросились на улицу, к пляжу и в море и плавали там долго-долго. Хочу, чтобы давно спящий вулкан вдруг пробудился под этим самым рестораном и смел нас потоком лавы. Краснею так густо, что губная помада сливается по цвету со щеками. Даже волосы, наверное, стали темно-красными. Провожу перед собой рукой, чтобы разорвать сырную нитку, – главное, кусочек сырного шарика не подцепить, потому что это будет похоже на признание, что я его выплюнула. Папа недовольно поднимает брови, и я вижу это лишь потому, что смотрю куда угодно, только не на того парня. Мама сокрушенно охает, собирает расплеванные куски своей салфеткой, сворачивает ее и откладывает в сторону, к месту отсутствующей за нашим столиком четвертой персоны. Потом берет салфетку с прибора этой персоны, встряхивает и одним плавным движением расстилает у себя на коленях.
Не получится у меня поговорить с ним никогда. Если между нами и вспыхнули искры романтики, они погасли, не успев разгореться, и все из-за меня. Странно, что весь зал еще не тычет в меня пальцами и не покатывается со смеху.