Эмиль Эркман – Тереза (страница 7)
— Где эти разбойники? Где они? Вот я их сейчас всех перебью!
— А они уже ушли, — заметил я, — но если вы побежите, то еще, пожалуй, нагоните их у околицы.
Тут он посмотрел на меня подозрительным взглядом, но, приметив, что я сказал это без всякой задней мысли, побежал на пожар.
В это время распахнулись двери всех домов. Мужчины, женщины выбегали, оглядывались и, возводя руки к небу, кричали:
— Да будут они прокляты!
И каждый хватал ведро, торопясь залить огонь.
Вскоре люди обступили водоем — негде было яблоку упасть. Они образовали цепи по обеим сторонам улицы вплоть до сеней домов, которым угрожал пожар. Несколько солдат, стоя на крышах, заливали пламя водой. Но удалось лишь одно — уберечь от огня соседние дома. Часов в одиннадцать в небо взметнулся сноп голубоватого пламени. Дело в том, что среди скопища повозок затерялась и тележка маркитантки и сейчас вспыхнули обе бочки с водкой.
Дядя Якоб тоже был в цепи людей, работавших по ту сторону улицы, под надзором австрийских часовых. Однако дяде удалось убежать через чей-то двор и пробраться домой садами.
— Слава богу, — воскликнул он, увидев меня, — ты жив, Фрицель!
И тут я понял, как дядюшка меня любит. Он обнял меня и спросил:
— Где же ты был, бедный мальчик?
— Стоял у окна, — ответил я.
Он вдруг побледнел и крикнул:
— Лизбета! Лизбета!
Никто не отозвался. И мы нигде не могли найти нашу Лизбету, хотя обшарили все комнаты, даже заглядывали под кровати. В конце концов мы решили, что она отсиживается у какой-нибудь соседки.
За это время огонь потушили. На улице вдруг раздались выкрики австрийцев:
— Расступись! Расступись! Назад!
И вслед за этим мимо нас молнией пронесся хорватский полк. Он мчался в погоню за республиканцами.
Но на следующее утро нам стало известно, что хорваты опоздали: их противник уже достиг Ротальпского леса, который простирается до Пирмазенса. Тут-то мы и поняли, для чего республиканцы возвели на улице баррикады и подожгли дома: чтобы задержать кавалерию. А это говорило о том, что в военных делах у них был большой опыт.
С этого времени и до пяти часов вечера две бригады австрийцев продефилировали по селению мимо наших окон: проскакали уланы, драгуны, гусары, затем проехали пушки, крытые повозки, зарядные ящики. А часа в три проехал и главнокомандующий, окруженный офицерами, — рослый старик в треуголке, в длинной белой венгерке, сплошь зашитой витым шнуром и золотыми позументами, так что рядом с ним республиканский командир со своей драной шапкой да изношенным мундиром казался бы с виду простым капралом.
Бургомистр и члены анштатского муниципалитета в кафтанах из грубой шерсти с широкими рукавами, сняв шапки, ждали его на площади. Он на минуту остановился, посмотрел на трупы, лежавшие вокруг водоема, и спросил:
— Сколько тут было французов?
— Батальон, ваше превосходительство, — отвечал бургомистр, согнувшись в три погибели.
Генерал не промолвил ни слова. Он снял треуголку и проследовал дальше.
Тут подоспела и вторая бригада, возглавляемая тирольскими стрелками в зеленых мундирах и черных шляпах с загнутыми полями. Стрелки были вооружены скорострельными карабинами с короткими стволами. За стрелками шагала вся остальная пехота — солдаты в белых мундирах и небесно-голубых рейтузах, в высоких гетрах до колен; за ними двигалась тяжелая кавалерия — огромные, саженного роста воины, закованные в латы: из-под забрала виднелись только подбородок и длинные рыжие усы. А за ними в обозе тянулись большие лазаретные подводы под парусиновыми навесами; в хвосте плелись калеки, отставшие от своих, и трусы.
Военные лекари обошли площадь. Они подняли раненых, уложили на подводы. Один из их начальников — невысокий старик в белом парике — сказал бургомистру, показывая на оставшиеся трупы:
— А все это немедля зарыть!
— Готов к вашим услугам, — с важностью ответил бургомистр.
Наконец последние подводы уехали. Было около шести часов вечера. Стемнело. Дядя Якоб стоял рядом со мной на пороге. В пятидесяти шагах от нас, у водоема, на ступеньках были сложены тела убитых. Они лежали лицом к небу, с широко́ открытыми глазами, словно восковые от потери крови. Вокруг теснились женщины и дети, сбежавшиеся со всего селения. Пришел могильщик Иеффер с двумя сыновьями — Карлом и Людвигом; на плечах они несли заступы. Бургомистр сказал им:
— Наберите дюжину человек, выройте могилу побольше в вольфтальских лугах для всего этого люда. Понятно? И все те, у кого есть телеги или же двуколки, должны отдать их на время вместе с упряжкой — ведь это повинность общественная.
Иеффер кивнул головой и тотчас же отправился в вольфтальские луга вместе с сыновьями и людьми, которых он отобрал.
— Однако надо же нам разыскать Лизбету, — промолвил дядя.
Мы возобновили поиски, обыскали все, от амбара до погреба, и только под конец, когда собрались уже выйти из погреба, мы увидели в темноте, за бочкой с квашеной капустой, между двумя отдушинами, какой-то узел с бельем. Дядя встряхнул его, и сейчас же раздался жалобный голос Лизбеты:
— Не убивайте меня! Сжальтесь, ради бога!
— Встань же, — ласково сказал дядя, — уже все позади!
Но Лизбета еще пребывала в таком смятении, что с трудом передвигала ноги, и мне пришлось взять ее за руку, как малого ребенка, и отвести наверх. Тут, очутившись в своей кухне, она присела у очага и расплакалась, благодаря творца за спасение, — это доказывает, что старики так же дорожат своей жизнью, как и молодые.
И потекли часы, полные скорби. Никогда мне их не забыть. Никогда не забыть, как дядя неустанно откликался на призыв всех страждущих, взывавших к его помощи.
Не проходило минуты, чтобы какая-нибудь женщина или ребенок не вбегали к нам с криком:
«Где господин доктор?.. Скорей… Он очень нужен… Болен муж… Болен брат… Больна сестра…»
Иной был ранен, иной сошел с ума от страха, иной упал навзничь и не обнаруживал никаких признаков жизни.
Дядя не мог поспеть всюду.
— Вы его найдете в таком-то доме, — говорил я встревоженным людям, — ступайте туда поскорее!
И они шли за ним.
Вернулся он поздно, около десяти часов. Лизбета приходила понемногу в себя; она разожгла в очаге огонь и накрыла, по обыкновению, на стол. Но штукатурка, упавшая с потолка, осколки стекол и щепки еще валялись на полу. И вот среди всего этого хлама мы сели за стол и в полном молчании принялись за еду.
Время от времени дядя поднимал голову и смотрел на факелы, двигавшиеся во тьме вокруг убитых, на повозки, черневшие перед водоемом, на местных низкорослых лошадок, на могильщиков и на зевак. Глубоко задумавшись, наблюдал он за всем этим.
К концу нашей трапезы он сказал мне, указывая на площадь:
— Вот что такое война, Фрицель! Смотри и запоминай… Да, вот она, война! Смерть и разрушение, жестокость и ненависть, попрание всех человеческих чувств… Когда господь хочет нас покарать, он ниспосылает нам чуму и голод, но это неизбежное бедствие происходит, по крайней мере, по его мудрому повелению. Война же происходит по воле самого человека: он ввергает в беду себе подобных и сам безжалостно огнем и мечом опустошает все вокруг.
Еще вчера жизнь наша текла мирно. Мы ничего не требовали, никому не причиняли зла, и вдруг чужие люди вторглись к нам, разорили и разгромили нас. Ах, да будут прокляты честолюбцы, подстрекающие на эти злодейства! Да будут они про́кляты во веки веков! Помни же об этом, Фрицель. Нет на свете ничего ужаснее! Незнакомые люди, в глаза не видавшие друг друга, внезапно вступают в смертельный бой.
Дядя говорил с глубокой серьезностью. Он был очень взволнован, я же слушал, опустив голову, вникая в каждое слово, запечатлевая все в своей памяти.
Так прошло с полчаса, как вдруг на площади началась какая-то суматоха. До нас донеслись глухое рычание собаки и раздраженный голос нашего соседа Шпика:
— Молчать… молчать!.. Проклятый пес!.. Вот я ударю тебя заступом по башке. Пес — под стать хозяевам: они платят вам своими ассигнациями и кусают… но кончают плохо!
Собака зарычала еще громче.
Среди молчания ночи раздавались еще чьи-то голоса:
— А все же странно… Глядите-ка, пес не хочет оставлять эту женщину. А может, она еще жива!
Тут дядя вскочил и вышел. Я отправился следом за ним.
Всего ужаснее на свете — видеть мертвецов в багровых отблесках факелов. Ветра не было, но пламя все же колебалось, и чудилось, что все эти мертвенно-бледные люди, лежащие с открытыми глазами, шевелятся.
— Еще жива! — орал Шпик. — Да ты что, с ума спятил, Иеффер? Уж не больше ли ты смыслишь, чем военные лекари? Нет… нет… она получила по счету… Так ей и надо! Это она уплатила мне за водку бумажками. А ну, отойдите, я прикончу пса, и дело с концом!
— Что тут происходит? — спросил дядя резким тоном.
Все обернулись, словно в испуге.
Могильщик снял шапку, два-три человека отступили, и мы увидели, что на ступенях водоема лежит маркитантка; ее лицо поражало снежной белизной. Прекрасные черные волосы разметались по луже крови, на боку еще висел бочонок, а бескровные руки откинуты были в стороны на каменные плиты, залитые водою. Вокруг лежало множество трупов, а тот самый пудель, который утром согревал ноги маленького барабанщика, стоял рядом с ней. Шерсть на его спине поднялась дыбом, глаза сверкали, пасть ощерилась. Он весь дрожал и, рыча, смотрел на Шпика.