Эмиль Эркман – Тереза (страница 30)
В три часа пополудни мы увидели сторожевые посты. Госпожа Тереза выглянула, услышала бой барабана и воскликнула:
— Да это французы! Господин доктор, вы меня обманули!
Она бросилась в мои объятия, заливаясь слезами, и я сам расплакался, до того был я взволнован!
И всю дорогу, начиная от «Трех домов» до площади Нового Храма, солдаты кричали:
— Это гражданка Тереза?
Они бежали за нами, а когда мы вышли из саней, многие бросились обнимать меня в искреннем порыве чувств. Другие жали мне руки; словом, меня осыпали почестями.
Не буду рассказывать, любезные друзья, о встрече госпожи Терезы с маленьким Жаном. Описать это невозможно! Все бывалые солдаты батальона, даже сам командир Дюшен — а он не из чувствительных, — отвернулись, чтобы скрыть слезы. Подобной картины я не видывал за всю свою жизнь. Маленький Жан хороший паренек. Он так похож на моего дорогого маленького Фрицеля, и я его очень люблю!
В тот же день в Пирмазенсе произошли необычайные события. Республиканцы стояли лагерем вокруг города, и генерал Гош сообщил, что здесь будут зимние квартиры, и приказал соорудить сараи для жилья. Но солдаты отказались — они хотели поселиться в домах. Тогда генерал объявил, что те, кто отлынивает от службы, в сражении участвовать не будут. Я был свидетелем того, как воззвание читали по ротам, и видел, как перед дворцом эрцгерцога генерал Гош простил своих солдат, ибо они ведь себя не помнили от отчаяния.
Генерал Гош узнал, что доктор из Анштата привез гражданку Терезу в первый батальон второй бригады, и мне было приказано явиться к восьми часам в оранжерею. Он сидел за простым еловым столом, был одет как простой капитан. Два высоких сухопарых гражданина — как мне сказали, комиссары Конвента Лакост и Бодо — сидели рядом с ним и искоса на меня поглядывали. Генерал встал и пошел мне навстречу. У него смуглое лицо, светло-карие глаза, волосы разделены на прямой ряд. Он остановился передо мной и смотрел на меня секунды две. Я же почувствовал замешательство перед этим молодым человеком, который как-никак командует всей Мозельской армией. Вдруг он протянул мне руку и сказал:
— Доктор Вагнер, благодарю вас за все то, что вы сделали для гражданки Терезы. Вы доблестный человек.
Затем он подвел меня к столу, где лежала развернутая карта, и стал расспрашивать меня о наших краях, задавая такие четкие вопросы, что можно было подумать, будто ему все известно гораздо лучше, чем мне. Я, разумеется, отвечал ему, а те, другие, молча слушали. В конце концов он сказал:
— Доктор Вагнер, я не предлагаю вам вступить в республиканскую армию — вам на это было бы трудно согласиться, по всей вероятности, — но первый батальон второй бригады только что потерял штаб-лекаря, а служба наших полевых лазаретов пока еще недостаточна — ухаживают за ранеными юнцы, и я вам доверяю этот почетный пост. Вот приказ о вашем назначении.
Он набросал несколько слов и, еще раз пожав мне руку, добавил:
— Доктор, примите уверения в моем уважении!
После этого я вышел.
Госпожа Тереза ждала меня у дверей. Вы-то можете представить себе, до чего она обрадовалась, узнав, что я буду стоять во главе полевого лазарета первого батальона.
Мы были уверены, что пробудем в Пирмазенсе до весны, — уже возводились сараи для жилья, — как вдруг, два дня спустя, часов в десять вечера, мы получили приказ двинуться в поход, но костров не тушить, шума не производить, не бить в барабаны, не трубить в трубы. Весь Пирмазенс спал. У меня было два коня — на одном я ехал верхом, другого держал на поводу. Я был в кругу офицеров, около командира Дюшена.
Мы выступили — одни верхом, другие пешком. Орудия, зарядные ящики, повозки двигались вперемежку с людьми, кавалерия — по флангам. Луны не было: дорога терялась в темноте. Лишь время от времени на поворотах дорог появлялся всадник и кричал:
— Сюда… сюда!..
К одиннадцати часам показалась луна. На нас кругом надвинулись горы, все вершины белели от снега. Пехотинцы с ружьями на плечах бежали, чтобы согреться; два-три раза мне пришлось спешиться, так у меня окоченели руки. Госпожа Тереза ехала в повозке, покрытой парусиной. Она протягивала мне дорожную флягу, а офицеры были тут как тут и пили после меня; пили и солдаты.
Но мы всё двигались и двигались без остановки, так что часам к шести утра, когда бледное солнце осветило небо, мы были в Лембахе, у подножия лесистого холма Штейнфельца, в трех четвертях лье от Верта. Тут со всех сторон раздалось:
— Стой! Стой!
Арьергард постепенно подтянулся к нам, к половине седьмого вся армия собралась в долине, и все принялись варить похлебку.
Генерал Гош прошел мимо с двумя рослыми спутниками — комиссарами Конвента. Он смеялся и, видно, был в хорошем расположении духа. Он вошел в дом на другом краю селения. Людей поразил наш приход спозаранку, как жителей Анштата поразил приход республиканцев. Здешние домишки так малы и убоги, что пришлось вынести два стола на улицу, и генерал на вольном воздухе держал совет со своими офицерами. Меж тем солдаты варили похлебку из припасов, которые принесли с собой.
Привал был недолог — все только успели поесть и завязать свои мешки. И войско снова двинулось, уже в более строгом боевом порядке.
В восемь часов, выйдя из долины Рейхсгофен, мы увидели пруссаков, засевших на вершинах Фрешвиллера и Верта. Было их больше двадцати тысяч, и их редуты поднимались лестницей — одни над другими.
Тут вся армия поняла, что мы идем таким ускоренным маршем, чтобы захватить одних пруссаков: австрийцы стояли в четырех или пяти лье отсюда, на линии реки Моттер. Но тем не менее — не скрою от вас, дорогие друзья, — эта картина сначала произвела на меня ужасающее впечатление. Чем больше я смотрел, тем мне все больше казалось, что выиграть сражение невозможно. Во-первых, пруссаков было больше, чем нас, во-вторых, они обнесли свой лагерь окопами, загороженными частоколом, а позади хорошо видно было пушкарей — они наклонились над пушками и наблюдали за нами; вереница бесчисленных штыков тянулась вплоть до косогора.
Французы при своем беззаботном характере не понимали всего этого и даже, казалось, были очень веселы. Прошел слух, что генерал Гош посулил шестьсот франков за каждое орудие, взятое у врага; они хохотали, сдвигая шапки набекрень, и, глядя на пушки, кричали:
— Будут наши! Будут наши!
Невольно содрогаешься, видя подобную беззаботность и слыша такие шутки!
Наш полевой лазарет, повозки всех видов и пустые зарядные ящики для переноски раненых — все это двигалось в обозе, чем, по правде говоря, я был очень доволен.
Госпожа Тереза была в тридцати — сорока шагах впереди. Я подъехал к ней и держался рядом вместе с двумя своими помощниками: один был раньше аптекарским учеником в Ландреси, а другой — зубным врачом; теперь они лекари-самоучки. Но у них уже есть некоторый опыт, и если у этих молодых людей будет время и они поработают, то, пожалуй, из них выйдет толк. Госпожа Тереза обняла маленького Жана, и он побежал вслед за батальоном.
Вся долина справа и слева была заполнена кавалерией. Кавалерия была в боевой готовности. Генерал Гош, не успев прибыть, тотчас же сам выбрал место для двух батарей на Рейхсгофенских холмах, а пехота остановилась посреди долины.
После еще одного краткого совещания всю пехоту построили в три колонны: одна двинулась налево, в Реебахское ущелье, две другие — с оружием наперевес на укрепления.
Генерал Гош с несколькими офицерами расположился на небольшом возвышении, слева от долины.
Мне еще до сих пор кажется, дорогие друзья, будто все то, что произошло потом, привиделось мне во сне. Когда пехота подошла к склону, раздался невероятный грохот, вроде какого-то страшного взрыва, дым застилал все вокруг. То пруссаки дали залп из своих орудий. И сейчас же, только немного рассеялся дым, мы увидели, что французы поднимаются все выше по склону. Они шли, оставляя позади множество раненых, — те либо лежали ничком, либо привставали, пытаясь подняться.
Пруссаки дали залп во второй раз, а потом раздался устрашающий клич республиканцев:
— В штыки!
И тут вся гора засверкала — так вспыхивает куча горящих угольев, когда по ней ударишь ногою.
Ветер погнал дым прямо на нас, ничего не стало видно. В четырех шагах нельзя было разобрать ни слова: в воздухе стоял гул и рев. Все слилось — ружейная стрельба, выкрики, пушечные залпы. На склонах ржали и рвались с места кони нашей кавалерии; это просто дикие животные, они любят опасность, и удержать их стоило большого труда.
Время от времени завеса дыма прорывалась, и тогда видно было, как республиканцы, словно муравьи, карабкаются по частоколу, стоящему вдоль окопов. Одни били прикладами по укреплениям, стараясь их опрокинуть, другие искали прохода. Командиры верхом на лошадях, с саблей наголо, воодушевляли солдат, а по другую сторону пруссаки кололи осаждающих штыками, стреляли в них из ружей или обеими руками поднимали тяжелые прибойники, дабы, как палицы, обрушить их на людей. Это было страшно! И сейчас же новый порыв ветра все заволакивал дымом, и не было видно, чем это кончилось.
Генерал Гош посылал то одного, то другого офицера с новыми приказами; они вихрем неслись сквозь дым, словно призраки. А сражение все продолжалось. И республиканцы начали было отступать, но вдруг сам генерал поскакал во весь опор. Десять минут спустя, заглушая шум, грянула «Марсельеза», и те, кто отступил, снова пошли на врага.