Эмиль Эркман – Тереза (страница 22)
Легко представить, с каким вниманием слушала рассказ дяди госпожа Тереза.
— Понятно… Понятно… — сокрушенно твердила она, прижав руку к виску. — У нас не было единства.
— Это верно, единства у вас не было, о чем все и говорят в Кайзерслаутерне. Но тем не менее все признают мужество и невероятную отвагу ваших республиканцев. Когда они кричали «Ландау или смерть» среди грохота выстрелов и громовых пушечных раскатов, весь город слышал эти крики и содрогался. Теперь они отступают, но герцог Брауншвейгский не решился их преследовать.
Водворилось молчание, а потом госпожа Тереза спросила:
— Откуда же вам известно, господин доктор, что наш батальон не принимал участия в сражении?
— Ах, да я узнал об этом от командира республиканцев. Он мне рассказал, что за несколько дней до того первый батальон второй бригады понес изрядные потери в горном селении, отбрасывая разведывательный отряд со стороны Ландау, и его оставили в резерве… Вот поэтому я и понял, что командир хорошо осведомлен.
— Как зовут командира?
— Пьер Ронсар. Это рослый смуглый человек с черными волосами.
— Ах, я его знаю, хорошо знаю! — воскликнула госпожа Тереза. — В прошлом году он служил капитаном в нашем батальоне. Неужели бедняга Ронсар в плену? А рана у него опасная?
— Нет, Фейербах сказал, что он поправится, но нужно время, — ответил дядя.
Затем, хитро улыбаясь и прищурив глаза, он продолжал:
— Да, да, вот о чем рассказал мне командир. Он мне поведал и еще кое о чем… кое о чем интересном… преудивительном… чего я и не подозревал.
— О чем же, господин доктор?
— Ах, я был так поражен! — заметил дядя, придавливая пальцем табак в своей трубке. Потом он закинул голову и окутался клубами дыма. — Да, был поражен… А впрочем, пожалуй, и не очень — мне самому приходило в голову нечто подобное и раньше.
— Но о чем вы говорите, господин доктор? — недоуменно спросила госпожа Тереза.
— Ах, он мне рассказал о некоей гражданке Терезе — своего рода Корнелии[13], — известной всей Мозельской армии. Солдаты ее называют просто «гражданка». Ха-ха-ха! Как видно, эта гражданка не обделена смелостью!
И, обернувшись ко мне и Лизбете, он продолжал:
— Вообразите, как было дело. Командир их батальона был убит, пытаясь со своими людьми захватить мост, обороняемый батареей и двумя полками пруссаков. Тогда все республиканцы, закаленные в боях, и даже самые отчаянные храбрецы отступили. И вообразите, что эта самая гражданка Тереза схватила знамя и пошла одна на мост, велев своему братцу бить в барабан, призывая к наступлению. Мальчуган шел впереди нее, словно перед армией. Это произвело такое впечатление на республиканцев, что они бросились вслед за ней и завладели пушками неприятеля. Понимаете? Сам командир Ронсар рассказал мне об этом.
Мы были потрясены и смотрели на госпожу Терезу во все глаза. И я увидел, как ее лицо вспыхнуло.
— Вот так, — сказал дядя, — каждый день узнаешь что-нибудь новое. До чего же это прекрасно, до чего благородно! Хоть я и сторонник мира, но этот подвиг меня растрогал.
— Право же, господин доктор, — наконец произнесла Тереза, — как вы можете думать…
— Да, да, — прервал ее дядя, поднимая руку, — не один только командир Ронсар рассказал мне об этом. Было там, в лазарете, еще двое раненых республиканских командиров. Как же они обрадовались, узнав, что гражданка Тереза жива!.. Каждый солдат знает, как она повела батальон, подняв знамя! Ну, скажите, совершила она все это или же нет? — произнес дядя, хмуря брови и смотря в лицо госпоже Терезе.
А она, склонив голову, заплакала.
— Командир батальона, сраженный пулей, был наш отец… нам хотелось умереть… и маленькому Жану и мне… мы были в отчаянии… — И, вспомнив об этом, она зарыдала.
Дядя смотрел на нее, и лицо его стало очень серьезным. Он сказал:
— Госпожа Тереза, послушайте, я горд тем, что спас жизнь такой женщине, как вы. Мне безразлично, почему вы так поступили: оттого ли, что ваш отец был убит, или по какой иной причине, но ваш поступок — благородный, смелый, геройский поступок. Это необыкновенный поступок, ибо на вашем месте тысячи женщин только стонали бы, лишившись сил, да за это нельзя и упрекать. Но вы женщина отважная. И, свершив такие деяния, вы и сейчас, когда прошло столько времени, оплакиваете отца, хотя другие уже забыли бы о своем горе. Вы не только героиня, поднявшая знамя над телами мертвых, вы и скорбящая женщина, и вот за это я вас и уважаю. И дом, где когда-то жил мой отец и дед, должен гордиться тем, что приютил вас, да, да — гордиться!
Дядя произнес это с чувством, даже отбросил трубку на стол — он был по-настоящему взволнован.
А госпожа Тереза сказала:
— Господин доктор, не говорите так, или я буду принуждена уйти. Прошу вас, не говорите больше так!
— Я высказал все, что думаю, — ответил дядя, поднимаясь. — Я не буду больше упоминать об этом, раз вы так хотите; но все равно буду почитать вас как доброе, благородное существо и гордиться тем, что оказал вам некоторую помощь. Командир говорил мне и о том, какие люди были ваш отец и братья: простые, бесхитростные. Они все вместе отправились на защиту дела, которое считали справедливым. Когда тысячи себялюбцев только и думают о своей выгоде и кичатся своим благородным званием, так отрадно видеть, что истинное благородство, порождаемое бескорыстием и героизмом, живет в народе. Такие люди республиканцы или нет — неважно! Право, по совести говоря, истинно благородные люди — это те, кто честно выполняет свой долг.
Дядя был воодушевлен, он ходил взад и вперед по комнате и словно думал вслух. Госпожа Тереза, осушив слезы, с улыбкой посмотрела на него и сказала:
— Господин доктор, вы привезли добрые вести. Благодарю, благодарю вас! Теперь мне станет лучше!
— Да, — отвечал дядя, останавливаясь, — теперь вам будет все лучше и лучше… Но пора на покой. За нынешний долгий день все устали, и я думаю, спать будем отлично. Фрицель, Лизбета, ступайте к себе. Доброй ночи, госпожа Тереза!
— Доброй ночи, господин доктор!
Он взял подсвечник и, склонив голову, в раздумье пошел вслед за нами.
СЛЕДУЮЩИЙ день был счастливейшим днем в доме дяди Якоба. Проснулся я довольно поздно, проспав беспробудно часов двенадцать, — они пролетели, как одно мгновение. И сразу же мне бросились в глаза выпуклые стекла моего окошка — они были украшены серебристыми цветами, рисунком, прозрачными узорами инея. И самый искусный чеканщик не мог бы создать такие украшения. Они нам напоминают о весне среди зимы, но и предвещают большие холода; трескучий мороз приходит на помощь снегу; замерзают все реки, замерзают источники, земля на тропинках становится твердой-твердой, лужицы затягиваются белым хрупким льдом, и он хрустит под ногами, как яичная скорлупа.
Я глядел на окно, чуть высунув нос из-под одеяла и нахлобучив колпак до ушей. Вспомнились мне прошлые зимы, и я подумал:
«Ну, Фрицель, ты не осмелишься встать, даже завтракать не пойдешь. Нет, ни за что не встанешь!»
Однако вкусный запах молочной похлебки поднимался из кухни и внушал мне отвагу.
Раздумывал я полчаса и решил так: соскочу с кровати, подхвачу одежду, побегу в кухню и там оденусь перед очагом. И тут я услышал, что дядя Якоб встает в своей комнате, — она была рядом с моей. Видно, он до того утомился накануне, что оказался таким же соней, как и я. А немного погодя он вошел ко мне, еще не надев куртки. Лицо у него было веселое, хоть он и дрожал от холода.
— Ну-ка, Фрицель, гоп-гоп! — кричал он. — Живо! Разве ты не чувствуешь запаха похлебки?
Так вот он всегда поступал зимой, когда начинались морозы, и всегда хохотал, видя мою нерешительность.
— Принесли бы мне суп сюда, — ответил я, — я бы почувствовал еще сильнее!
— Ну и хитрец! — воскликнул дядя. — Ему хочется позавтракать в постели! Ну и лентяй!
И, чтобы показать мне пример, он вылил из кувшина холодную воду в таз и стал мыть лицо обеими руками, приговаривая:
— Как приятно, Фрицель! Как освежает! Голова начинает работать! Ну, вставай! Иди сюда!
Видя, что дядюшка собирается умывать меня, я мигом соскочил с постели и, на ходу схватив платье, бросился вниз. Дядя расхохотался на весь дом.
— Хороший же из тебя выйдет республиканец! — крикнул он. — Маленькому Жану придется бить в барабан, чтобы придать тебе смелости!
Но, попав на кухню, я уже не обращал внимания на его насмешки. Я оделся у огня, помылся теплой водой, которую мне подала Лизбета, — греться было куда приятней, чем проявлять мужество. Я стал умильно поглядывать на кастрюлю с супом.
Тут в кухню спустился дядя и, ущипнув меня за ухо, спросил Лизбету:
— Ну, как нынче чувствует себя госпожа Тереза? Надеюсь, ночь прошла хорошо?
— Взгляните-ка сюда, — ответила Лизбета — она была в отменном расположении духа, — войдите-ка, господин доктор, кто-то хочет поговорить с вами.
Дядя вошел, я — вслед за ним. Сначала мы были удивлены: в горнице никого не было, ниша была закрыта занавесками. Но мы поразились еще больше, когда, обернувшись, увидели госпожу Терезу, одетую в платье маркитантки. Короткая курточка застегнута была на медные пуговицы до самого подбородка, широкий красный шарф повязан вокруг шеи. Она сидела в кресле у печки; такой именно мы и увидели ее впервые, только теперь она была немного бледней, а ее шляпа лежала на столе, и густые черные волосы, разделенные прямым пробором, ниспадали на плечи, как у юноши. Она улыбнулась, увидев, как мы удивлены. Рука ее лежала на голове Сципиона, сидевшего перед ней.