Эми Тан – Пройти по Краю Мира (страница 59)

— Ай-ай! — взвизгнула она и отпрыгнула в сторону.

Тогда я показала ей термос с «антияпонским» отпугивающим зельем собственноручного приготовления и стала смеяться, не в силах остановиться. Я была безумно счастлива и испытывала огромное облегчение.

— Я тут места не нахожу от беспокойства, а ты шуточки шутишь! — негодовала Гао Лин.

Мы разместили девочек в семьях бывших выпускников, и потом, с годами, кто-то из них вышел замуж, кто-то умер, а кто-то приходил навещать нас как названых родителей. Мы с Гао Лин жили в задних комнатах старой лавки, торговавшей тушью в районе Горшечников. К нам присоединились Учитель Пань и Сестра Юй. Про мужа Гао Лин вспоминали редко. Мы надеялись, что его нет в живых.

Я была вне себя от гнева из-за того, что лавка теперь принадлежала семейству Чан. Все эти годы, которые прошли со дня смерти Драгоценной Тетушки, мне не приходилось вспоминать о гробовщике. Но теперь он распоряжался нами, требуя, чтобы мы продавали больше туши и делали это быстрее. Этот человек убил моего деда и отца, принес столько боли моей матери и сломал ее жизнь. А потом я решила, что если хочу нанести ответный удар, то должна быть как можно ближе к тому, на кого этот удар придется. Я поселилась в лавке, потому что это было удобно, пока я обдумывала способ отомстить.

К счастью, старший Чан не часто нас беспокоил надзором над бизнесом. С нашим возвращением тушь стала продаваться намного лучше, потому что мы делали все с умом. Мы поняли, что люди теперь редко пользовались сухой тушью и каменными емкостями для ее хранения. Шла война, и ни у кого не было времени и сил растирать твердую палочку, медитируя и размышляя о том, что предстояло написать. К тому же мы заметили: Чан стал использовать дешевые ингредиенты, и сухая тушь быстро крошилась. Именно Учитель Пань предложил продавать уже готовую смесь. Мы стали растирать рассыпавшиеся палочки, смешивать их с водой и разливать в маленькие бутылочки, покупавшиеся почти за бесценок в лавке с лекарствами, владелец которой терпел убытки.

Учитель Пань к тому же оказался великолепным продавцом. У него были манеры и стиль письма заслуженного ученого, что помогало убедить клиентов в том, что наша тушь превосходного качества, хотя это было не так. Правда, демонстрируя достоинства нашей туши, он должен был тщательно выбирать слова, которые писал, чтобы их нельзя было счесть ан-тияпонскими, профеодальными, христианскими или коммунистическими. А это было непросто. В итоге он решил писать про еду, потому что это было неопасно. Он написал: «Репа вкуснее всего маринованная», но Гао Лин забеспокоилась, что это высказывание может быть принято за намек на японцев или работу с японцами, потому что репа и редька были излюбленными лакомствами японских солдат. Тогда он написал: «Отец, мать, брат, сестра». Тогда Сестра Юй сказала, что это похоже на список погибших, что тоже может быть воспринято как протест против оккупации.

— А еще эту фразу могут счесть намеком на конфуцианские семейные принципы, — добавила Гао Лин. — И желанием вернуться во времена императоров.

Во всем таилась опасность: в упоминании солнца, звезд, направлений ветра. Все зависело от того, чего боялся читающий эти строки. Каждое число, каждый цвет и название животного — все это имело двойной, тройной смысл. У всех слов появлялись скрытые значения. Со временем мне пришла в голову мысль о том, что стоит написать на вывеске, и мы остановились на ней: «Пожалуйста, попробуйте нашу готовую тушь. Она недорога и проста в использовании».

Мы подозревали, что большинство студентов университета, покупавших нашу тушь, были коммунистами и революционерами, которые с ее помощью писали плакаты со словами «Всеобщее сопротивление!», появлявшиеся по ночам на стенах и заборах.

Сестра Юй вела учет и не придиралась к самым бедным студентам, если им не хватало на полную стоимость бутылочки туши.

— Заплатишь, когда сможешь, — говорила она.

У студента всегда должна быть тушь для занятий.

Сестра Юй следила за тем, чтобы у каждого из нас имелось хотя бы немного карманных денег, неучтенных старшим Чаном.

В тысяча девятьсот сорок пятом году, когда закончилась война, нам уже не нужно было следить за тем, чтобы наши слова не оскорбляли японцев. На улицах круглые сутки трещали фейерверки, что не мешало жителям чувствовать себя счастливыми. За одну ночь улицы заполнились всевозможными торговцами с самыми разными угощениями и предсказателями с удачными толкованиями. Гао Лин решила, что пришло время узнать о своей судьбе, и мы с Сестрой Юй отправились вместе с ней.

Предсказатель, которого она выбрала, мог написать три разных слова тремя отдельными кистями, которые он держал в одной руке. Первую кисть он прижимал к кончику большого пальца, вторую — к его основанию, а третью — к основанию кисти.

— Мой муж мертв? — спросила его Гао Лин.

Мы все удивились прямоте ее вопроса, а затем, затаив дыхание, следили за тем, как на бумаге одновременно появляются три слова: «Возвращение, терять и надежда».

— И что это значит? — спросила Сестра Юй.

— За еще одно небольшое пожертвование небеса позволят мне истолковать это предсказание, — произнес мужчина.

Но Гао Лин сказала, что она и так довольна его ответом, и пошла дальше.

— Он мертв, — объявила она.

— Почему ты так решила? — спросила я. — Его слова могли значить и то, что он жив.

— Там было ясно сказано, что пора расстаться с надеждой на его возвращение.

— Может, он имел в виду, что муж вернется, когда мы потеряем надежду? — предположила Сестра Юй.

— Не может этого быть, — отмахнулась Гао Лин, но я заметила, каку нее уже появились сомнения.

На следующий день мы сидели во дворе при лавке, наслаждаясь спокойствием, как вдруг до нас донесся голос:

— Эй, а я думал, ты умерла.

Это сказал солдат в военной форме, смотрящий на Гао Лин.

— Что ты здесь делаешь? — спросила его Гао Лин, поднявшись со скамьи.

— Я здесь живу, — ухмыльнулся тот в ответ. — Это мой дом.

И тогда мы поняли, что перед нами Фу Нань. Я впервые видела человека, который мог стать моим мужем. Он был крупным, как и его отец, с длинным широким носом. Гао Лин встала, забрала у него узел с вещами и предложила сесть. Она обращалась с ним с подчеркнутой вежливостью, как с нежеланным гостем.

— Что случилось с твоими пальцами? — спросила она.

У него отсутствовали оба мизинца.

Он сначала смутился, потом рассмеялся.

— Я чертов герой войны, — сказал он, затем посмотрел на нас. — А это кто такие?

Гао Лин назвала наши имена и пояснила, что каждый из нас делает в лавке. Фу Нань кивнул, потом указал на Сестру Юй.

— Эта здесь больше не нужна. Я сам буду заниматься деньгами.

— Она — моя добрая подруга.

— А ты кто такая? — вперил он тяжелый взгляд в Гао Лин, но когда та не отвела глаз, добавил: — А, все та же бойкая гадюка… Ну, можешь спорить с новым хозяином лавки. Он приедет завтра.

Фу Нань швырнул на стол документ, покрытый красными отметинами именных печатей. Гао Лин тут же ее подхватила.

— Ты продал лавку? У тебя не было никакого права! Ты не можешь заставить нашу семью работать на кого-то другого! А долг, почему он стал еще больше? Что ты сделал? Проиграл деньги? Прокурил? Проел? Что?

— Сейчас я пойду спать, — сказал он. — А когда проснусь, я не хочу больше видеть здесь эту горбатую женщину. Мне на нее смотреть страшно. — И он отмахнулся, чтобы прекратить дальнейшие препирательства.

Он ушел, и вскоре до нас донесся запах опиумного дыма. Гао Лин принялась ругаться.

Учитель Пань вздохнул:

— Ну, главное, что война закончилась и мы можем спросить друзей из медицинского колледжа, не знают ли они, где можно найти свободный угол.

— Я не уйду, — заявила Гао Лин.

Как она могла так сказать после всего, что она говорила о своем муже?

— Ты что, останешься с этим бесом? — воскликнула я.

— Это наша семейная лавка, и я никуда из нее не уйду. Война закончилась, и сейчас я готова дать ему отпор.

Я попыталась отговорить ее, но Учитель Пань коснулся моей руки:

— Дай ей время. Она придет в себя.

Сестра Юй в тот же день ушла в медицинский колледж, но вскоре вернулась.

— Там мисс Грутофф, — сказала она. — Ее освободили из плена. Вот только она очень, очень больна.

Мы вчетвером немедленно отправились ее проведать в доме еще одной иностранки, миссис Райли. Стоило нам только войти, и я сразу заметила, как исхудала мисс Грутофф. Раньше мы шутили, что у иностранок большая грудь, потому что они пьют много молока. Но сейчас мисс Грутофф выглядела истощенной и очень бледной. Она настояла на том, чтобы встать и поприветствовать нас. Мы же пытались ее убедить не беспокоиться и не утруждать себя вежливостью по отношению к старым друзьям. Кожа на ее лице и руках висела складками. Некогда рыжие волосы были седыми и редкими.

— Как вы поживаете? — спросили мы ее.

— Неплохо, — ответила она, радостно улыбаясь. — Как видите, жива. Японцы не смогли заморить меня голодом. А вот комарам почти удалось высосать из меня жизнь. Малярия.

Две маленькие воспитанницы приюта тоже заболели малярией и умерли, но я не стала говорить об этом мисс Грутофф. У нас будет достаточно времени, чтобы поделиться дурными новостями.

— Вы должны скорее поправиться, — сказала я, — чтобы мы могли снова открыть приют.

Мисс Грутофф покачала головой: