Эми Тан – Пройти по Краю Мира (страница 11)

Однажды она набралась храбрости и сказала матери, что ей надо нанять адвоката, чтобы подать на соседа в суд, или пригласить садовника, чтобы тот привел газон в порядок. Так посоветовала ей сделать соседка по студенческому общежитию. И еще она сказала, что Рут с ума сошла, если позволяет матери гонять себя, как шестилетку.

— Она что, платит тебе за то, что сделала тебя девочкой для битья?

— Ну, она же дает мне деньги на карманные расходы в колледже, — признала Рут.

— Да, но все родители это делают. Они должны так делать. Вот только это не дает им права превращать детей в своих рабов.

Наслушавшись этих слов, Рут приехала и выдала матери:

— Если тебя это так беспокоит, так сделай с этим что-нибудь.

«Лу «Лин уставилась на нее и молча таращилась целых пять минут. А потом ее прорвало:

— Хочешь моей смерти? Чтобы у тебя не было матери, которая говорит тебе, что делать? Хорошо, может, я и правда скоро умру!

И вот так в два счета Рут была опрокинута, сбита с толку и смущена. Смертельные угрозы «Лу «Лин были подобны землетрясению. Рут знала, какая сила таится у той внутри и что «толчки» могут начаться в любое мгновение. Однако, несмотря на это знание, каждый раз, когда это случалось, она паниковала и мечтала сбежать подальше, пока мир не обрушился ей на голову.

Как бы то ни было, после того разговора Лу Лин больше ни словом не упоминала соседскую собаку. Но всякий раз, когда Рут возвращалась домой, мать демонстративно брала лопатку, шла на лужайку, вставала на четвереньки и с болезненным усердием выкапывала пожелтевшую траву и засевала лужайку заново. Рут понимала, что так мать старалась ее проучить, но всякий раз от этого зрелища у нее начинал болеть живот, хоть она и не подавала виду. Наконец Лу Лин действительно наняла специалиста для восстановления лужайки: строителя, который сделал форму для заливки и замостил весь дворик красными и белыми цементными ромбами. Дорожка тоже стала красной.

С годами красный цвет выцвел, а белый стал грязным.

В некоторых местах кладка выглядела так, словно под ней произошла серия извержений крохотных вулканов. Сквозь трещины стали прорастать травинки, поодиночке и тощими пучками. Подходя к дому, Рут подумала, что надо будет вызвать сюда кого-нибудь, чтобы привести это место в порядок. Ей было жаль, что мать больше не заботилась о внешнем виде дома, и стьщно от того, что она мало ей помогала. Может, ей стоит попросить собственного помощника приехать сюда, чтобы прибрать и починить то, что нуждается в ремонте.

Когда Рут приблизилась к порогу, женщина, снимавшая нижний этаж, выглянула из дверей и поманила ее. Франсин была анорексичной особой лет тридцати, которая, казалось, носила кожу восьмого размера на теле второго размера. Она часто жаловалась Рут на то, как много всего в доме требует починки: постоянно выбивает электрические пробки, дымовые детекторы давно устарели, ступени на заднем крыльце слишком неровные и могут стать причиной несчастного случая или судебного иска.

— Всегда недовольна! — возмущалась Лу Лин.

Рут хватало ума не принимать сторону домовладелицы. Она лишь боялась, что в один прекрасный день может случиться настоящий пожар, и с ужасом представляла заголовки газет: «Владелица дома в бедном районе посажена за решетку за игнорирование угроз жизни и безопасности». Поэтому Рут тайком занималась решением самых насущных проблем. Когда она купила Франсин новый датчик дыма, Лу Лин об этом узнала и разразилась негодованием:

— Ты думаешь, что она права, а я — нет?!

Рут помнила это еще с детства: гнев Лу Лин нарастал до тех пор, пока все ее проклятия не сжимались в единственную старую угрозу: «Может, я умру скоро!»

— Тебе надо поговорить с матерью, — капризно объявила Франсин. — Она обвиняет меня в том, что я не плачу за жилье. А я всегда плачу вовремя, в первое число месяца. Не знаю, в чем дело, но она повторяет претензии снова и снова, как заезженная пластинка.

У Рут все оборвалось внутри. Ей не хотелось этого слышать.

— Я даже показала ей чек с отказом. А она на это: «Вот видишь, чек-то все еще у тебя!» Странная какая-то.

— Я разберусь, — тихо проговорила Рут.

— Да она покоя мне не дает, пристает по сто раз на дню. Я с ума тут сойду!

— Я все выясню.

— Надеюсь, потому что я уже собиралась позвонить в полицию, чтобы они запретили ей ко мне приближаться!

Запретный ордер? Это у кого не в порядке с головой?

— Мне очень жаль, что так получилось, — сказала Рут и вспомнила одну из своих книг, где говорилось об отражении чувств ребенка. — Как же тебе было неприятно, тем более что ты была ни в чем не виновата!

Прием сработал.

— Ну ладно, — сказала Франсин и скрылась в доме, как кукушка в часах.

Рут открыла дверь своим ключом и вошла в жилище матери. И сразу же до нее донесся ее голос:

— Почему так поздно?

Восседавшая в кресле с обивкой из искусственной кожи Лу Лин походила на капризного ребенка на троне. Рут бегло, но внимательно ее осмотрела: не дергается ли у нее глаз, не нарушилась ли симметрия в лице. Нет, ничего не изменилось, прежняя мама. На ней была ее любимая лиловая кофта с золотистыми пуговицами, черные брюки и маленькие черные туфли на низком каблуке. Волосы она пригладила и убрала назад, как Фи и Дори, только ее хвост был собран в пучок и затянут в сеточку. У нее были волосы угольно-черного цвета, лишь корни сзади, где она не смогла нанести краску, просвечивали сединой. Издали она выглядела намного моложе: лет на шестьдесят, а не на семьдесят семь. У нее была гладкая кожа ровного цвета, не требовавшая ни тонального крема, ни пудры. И только подойдя совсем близко, можно было увидеть на лице разбегавшуюся сеточку морщин. Самые глубокие пролегали вниз от уголков рта и были особенно заметны, когда эти губы недовольно поджимались, как сейчас.

— Ты говорила, что доктор был на час, буркнула Лу Лин.

— Я сказала, что нам назначено на четыре.

— Нет! На час! Ты сказала быть готовой. Я была готова! А ты не пришла!

Рут почувствовала, как отхлынула кровь от головы. Она попробовала сменить тактику:

— Ну что же, сейчас я позвоню врачу и спрошу, можем ли мы приехать к нему в четыре.

Она пошла в заднюю часть дома, где ее мать занималась каллиграфией и рисунком, в комнату, которая некогда принадлежала ей самой. На столе лежал большой лист бумаги для акварели. Мать начала выписывать строку стихотворения, но остановилась на середине иероглифа. Кисть так и осталась на бумаге, с сухим, затвердевшим кончиком. Лу Лин никогда не была неаккуратной и всегда обращалась со своими кистями с фанатичной бережливостью, моя их только в талой воде, а не из-под крана, чтобы они не пострадали от хлорки. Может, когда она рисовала, услышала, как свистит чайник, и побежала его выключать? А может, после этого позвонил телефон? Но тут Рут наклонилась над самим рисунком. Ее мать рисовала один и тот же иероглиф, снова и снова, останавливаясь на одном и том же мазке. Что это был за иероглиф? И почему она бросила его, так и не закончив?

Когда Рут была маленькой, ее мать подрабатывала учителем одновременно с другими делами, и одной из ее специальностей была двуязычная каллиграфия: китайская и английская. Она изготавливала ценники для супермаркетов и ювелирных магазинов в Окленде и Сан-Франциско, свитки с пожеланиями удачи для церемоний открытия ресторанов, плакаты и ленты для похоронных венков и объявления о рождении и свадьбах. Годами люди говорили Рут, что мастерство ее матери было сравнимо с искусством художника, с первоклассной классической техникой. Благодаря этому она заслужила хорошую репутацию, и Рут тоже сыграла свою роль в этом успехе: она проверяла правописание в английских словах.

— Надо писать «грейпфрут», — как-то раз сердито бросила восьмилетняя Рут. — А не «грейпфут». Потому что это фрукт, а не нога.

Тем же вечером Лу Лин начала учить ее технике письма на китайском. Рут знала, что это наказание за ее замечание.

— Смотри, — приказала ей мать по-китайски.

Она опустила сухую тушь в чернильницу и с помощью медицинского шприца маленькими каплями стала добавлять туда соленую воду.

— Смотри, — повторила она и из дюжины кистей, висевших щетинками вниз, выбрала одну; точным движением окунула ее в чернильницу и поднесла к бумаге строго перпендикулярно, держа на весу запястье и локоть. И вот она начала: ее рука легко вспархивала над блестящей бумагой, словно крыло мотылька. И вскоре на ней стали появляться похожие на пауков изображения: «Вполовину дешевле!», «Потрясающие скидки!», «Закрываемся!».

— Написание китайских иероглифов очень отличается от написания английских слов, — сказала ей мать. — Ты думаешь иначе, чувствуешь иначе.

И это было действительно так: Лу Лин казалась совсем другой, когда рисовала или писала иероглифы — она была спокойной, собранной и решительной.

— Писать меня научила Бао Бому, — сказала Лу Лин однажды вечером. — Она научила меня думать.

Она сказала, что когда ты пишешь, то должна собрать в сердце поток. — Чтобы пояснить свою мысль, она нарисовала иероглиф, обозначающий сердце. — Видишь? У каждого движения кисти свой ритм, свое равновесие, свое точное место. Бао Бому говорила, что в жизни все должно происходить так же.

— А кто такая Бао Бому? — спросила Рут.