Эми Тан – Кухонный бог и его жена (страница 4)
— Очень красиво, — осторожно говорю я.
А затем она подводит меня к предмету своей особой гордости. В передней части магазина, в единственном месте, которого на несколько часов касаются солнечные лучи, стоят ее «долгосрочные предложения»: филодендроны, фикусы, солерос, который иногда называют «куриными лапками», и миниатюрные мандариновые деревья. Эти растения украшены красными постерами с пожеланиями удачи.
Мама всегда очень гордилась этими пожеланиями. Она никогда не обходится шаблонными формулировками, вроде «Удачи» или «Долголетия и процветания». Все высказывания, записанные яркими золотыми иероглифами, — плоды ее собственного вдохновения и размышлений о жизни и смерти, удаче и надежде. «Первоклассной жизни вашему первенцу», «Двойного счастья молодоженам и тройных благословений молодой семье», «Чтобы деньги хорошо пахли в вашем новом ресторанном бизнесе», «С надеждой на скорое восстановление вашего здоровья».
Мама утверждает, что только благодаря этим пожеланиям в двери цветочного магазина «Дин Хо» все эти годы стучались везение и успех. Я думаю, успехом ей кажется то, что клиенты возвращаются в этот магазин уже более двадцати пяти лет. Вот только эти композиции все меньше нужны юным — сияющим невестам и взволнованным женихам — и все больше тем, кто стареет, болеет и прощается с ушедшими.
Мама хитро улыбается и тянет меня за локоть:
— А теперь я покажу тебе венок, который сделала для тебя.
Сначала эти слова меня настораживают, но потом я понимаю, что она имеет в виду. Мать открывает дверь, и мы проходим в дальнюю комнату. Здесь темно, как в склепе, и я не вижу ни зги, лишь чувствую удушающий запах цветов для похорон. Мама на ощупь находит веревочку и дергает за нее. Комнату заливает резкий свет от голой лампочки, болтающейся на шнуре, который свободно свисает с потолка. Перед моими глазами предстает ужасающе красивое зрелище: ряды сияющих венков из белых гардений и желтых хризантем, красные ленты с прощальными словами свисают с подставок. Как небесные служители в одинаковых одеждах.
Я потрясена тем, сколько сюда вложено труда. Маленькие мамины руки с тонкой, как пергамент, кожей, решительно обрывают ненужные листья, заплетают и прячут острые концы проволоки, вставляют каждый цветок на точно выверенное для него место…
— Вот этот, — говорит она, указывая на венок в середине первого ряда. Он выглядит точно так же, как все остальные. — Он твой. Я сама написала пожелания.
— И что там сказано? — спрашиваю я.
Ее палец медленно двигается по красной ленте, пока она читает формальные китайские иероглифы, которых я не понимаю. Потом мама переводит:
— «Прощай, тетушка. Небесам повезло. От твоей любимой внучатой племянницы Перл Лю Брандт и ее мужа».
— Ой, чуть не забыла! — Я вручаю ей сверток от «Сэма Фука»: — Мистер Хун просил тебе передать.
Мама срывает ленточку и открывает сверток.
В нем лежит около дюжины пачек бумажных денег для духов, которые тетушка, по поверьям, может использовать для взяток, чтобы попасть в китайский рай.
— Не знала, что ты в это веришь, — говорю я. — При чем тут вера? — запальчиво отвечает она. — Это дань уважения. — Потом добавляет уже мягче: — У меня тут сто миллионов долларов.
Ай-ай! Она была хорошей женщиной.
— Ну всё, пришли.!». Я перевожу дух после долгого подъема по лестнице, ведущей к банкетному залу.
— Перл! Фил! Вот и вы! — встречает нас кузина Мэри.
Я не видела ее около двух лет, с тех пор как они с Дугом переехали в Лос-Анджелес. Мы ждем, пока Мэри проберется сквозь толпу. Она бросается к нам, целует меня, потом трет мою щеку, смеясь над тем, что добавила мне румян.
— Потрясающе выглядишь! — сообщает она мне, потом переводит взгляд на Фила. — Правда, вы оба! Просто великолепно.
Мэри сейчас сорок один, она на пол года меня старше. На ней много косметики и накладные ресницы, а ее прическа представляет собой жутковатую конструкцию из кудряшек и мусса для укладки. Боа из чернобурки все время соскальзывает с плеч кузины. Поправив его в третий раз, она хохочет:
— Это рождественский подарок Дуга, такая нелепица!
Мне интересно, почему же она не расстается с этой «нелепицей» даже здесь, в ресторане. Но Мэри, старшему ребенку в двух семьях, всегда хотелось выглядеть самой успешной.
— Дженнифер, Майкл! — кричит она в толпу и щелкает пальцами. — Идите сюда, поздоровайтесь с тетей и дядей.
Она притягивает к себе двух подростков и по очереди сжимает в объятиях каждого:
— Ну, что вы должны сказать?
Дети смотрят на нас с мрачными лицами, что-то бурчат и слегка кланяются.
Дженнифер растолстела, а ее глаза под жирной подводкой кажутся маленькими и жесткими. Верхняя часть ее прически уложена торчащими в разными стороны зубцами, а нижняя вяло свисает вдоль спины. Девочка выглядит так, будто ее только что подвергли электрошоку. Лицо Майкла начало приобретать юношескую угловатость, а подбородок украсился прыщами. Этих детей больше нельзя назвать хорошенькими. Интересно, как я буду думать о Тессе и Клео, если они тоже изменятся подобным образом?
— Видите, какие они? — извиняющимся тоном произносит Мэри. — Дженнифер только что получила свои первые капроновые колготки и туфли на каблуках — в подарок на Рождество. Она так гордится собой, что больше не считает себя маминой девочкой.
— Ну мам! — взывает Дженнифер и, вырвавшись из материнской хватки, исчезает среди толпы. Майкл следует за ней.
— Вы заметили, что Майкл почти одного роста с Дугом? — спрашивает Мэри, с гордостью глядя на уходящего сына. — Он у нас в составе младшей школьной спортивной команды, и его тренер говорит, что он лучший бегун. Не знаю, откуда у него такой рост и спортивные данные, уж точно не от меня. Если мне придется пуститься трусцой, финиширую я уже калекой. — Она смеется, но внезапно осознает, что именно сказала, и, помрачнев, вглядывается в толпу: — О, вот и родители Дуга. Пойду поздороваюсь.
Фил сжимает мою руку. Мы не произнесли ни слова, но он и так знает, что я жутко разозлилась.
— Не обращай внимания, — говорит он.
— Я бы с радостью, — отвечаю я. — Если бы она была чуть внимательнее. Она
На нашей с Филом свадьбе Мэри и Дуг были подружкой невесты и шафером раз уж они нас познакомили. Они первыми узнали о моей беременности, когда я ждала Тессу. И именно Мэри около семи лет назад затащила меня на занятия аэробикой, стоило мне пожаловаться на постоянную усталость.
А позже, когда у меня начала подкашиваться правая нога, Фил предложил обратиться к Дугу, который в то время работал ортопедом в спортивной медицинской клинике.
Несколько месяцев спустя Дуг сообщил мне, что проблема не в ноге, а в другом месте, и я сразу запаниковала, подумав, что речь идет о раке костей. Он же уверял, будто всего лишь хотел сказать, что ему самому не хватает ума разобраться в проблеме. Вот он и отправил меня к своему собутыльнику времен колледжа, лучшему неврологу Медицинского центра Сан-Франциско. После почти целого года самых разных исследований, когда я уже убедила себя, что так сильно устаю из-за курения, а нога не слушается из-за ишиаса, оставшегося после беременности, этот собутыльник Дуга объявил, что у меня рассеянный склероз.
Мэри забилась в истерике, а затем принялась меня утешать, но от этого мне становилось еще хуже. Она завела привычку приносить нам блюда, собственноручно приготовленные по «потрясающим рецептам», на которые она «совершенно случайно наткнулась», однако в конце концов я попросила ее прекратить это. А потом кузина устроила настоящее шоу, в лицах пересказав беседу с приятелем Дуга. По его словам, дескать, в таких случаях, как мой, болезнь протекает «мягко» (будто Мэри говорила о климате), на продолжительность жизни вовсе не влияет, и в семьдесят лет я буду заводилой в гольф-клубе, хотя мне и следует обращаться с собой очень бережно и не перенапрягаться ни эмоционально, ни физически.
— Так что на самом деле все в норме, — заявляла она немного чересчур радостно. — Только Филу надо уделять тебе побольше внимания. Но с этим-то проблем точно не возникнет?
— Я не играю в гольф, — вот и все, что я ей ответила.
— Ничего, я тебя научу! — с энтузиазмом пообещала кузина.
Разумеется, Мэри хотела мне добра. И я признаю, что наша дружба оборвалась в основном по моей вине. Я никогда не говорила кузине, как сильно меня задевает ее жалость, поэтому она просто не могла знать, что мне не нужны утешения. Я не хотела, чтобы со мной нянчились и потчевали меня деликатесами домашнего изготовления. Доброта стала своеобразной компенсацией. Именно доброта напоминала, что моя жизнь безвозвратно изменилась и что, по мнению окружающих, надо принять это как данность и стать сильнее, храбрее, мудрее и спокойнее. Я же сама не хотела иметь с этим ничего общего. Я просто хотела жить дальше, как большинство людей: беспокоиться об образовании детей, а не о том, доживу ли я до их выпуска. Радоваться тому, что я похудела, а не пугаться потере мышечной массы. Я хотела того, что стало невозможным: забыть о своем диагнозе.
То, что Дуг со своим собутыльником обсуждали мое здоровье, привело меня в ярость. А если уж они поделились с Мэри, то должны были объяснить ей еще один нюанс: это заболевание не поддается прогнозированию. Не исключено, что ремиссия продлится десять, двадцать, тридцать или сорок лет. Но болезнь может проснуться завтра, и ее уже ничто не удержит. Тогда для меня все закончится инвалидной коляской, если не хуже.