Эми Тан – Долина забвения (страница 92)

Я сделаю все, чтобы сбежать отсюда.

Когда он вернулся из своей очередной поездки, я приготовила у себя в комнате чай и закуски, чтобы он сразу пришел ко мне. Он жадно ел, а я сделала ему свое первое лживое признание: я сказала, что ужасно по нему скучала и волновалась, что он уже не любит меня так крепко, как когда-то. За время его отсутствия я перечитала те стихи, что он когда-то посвятил мне, — это нужно было для того, чтобы оживить мои чувства к нему. Я нашла эти стихи очень возбуждающими, хоть он и не планировал их такими делать. Я сказала ему, что, когда их читала, вспоминала, что он декламировал их, перед тем как лечь со мной в постель и порадовать меня другими «поэтическими» удовольствиями.

— Мастерство в постели и в стихосложении неразрывно связаны, — заверила я. — Ты был вершиной горы, а я — прудом, отражающим ее величие в своей водной глади, по которой проходила рябь удовольствия. Когда я в одиночестве читала твои стихи, я не могла удержаться от того, чтобы не представить себе твою могучую вершину.

Он был счастлив услышать мое признание. Его любовь к себе была настолько велика, что он поверил в мою нелепую выдумку. Он вытер с губ крошки и исполнил мои притворные желания: прочел стихотворение о пьяном отшельнике, вонзая в меня свой жезл.

После этого, когда мы лежали лицом друг к другу, я сделала ему следующее признание: я так сильно его желала, что беспокоилась, что он во время своих отлучек уходит к другой женщине. Я знаю, что не должна подвергать сомнению его верность. Но это собственнические мысли охваченной страстью женщины, которая уже вынуждена делить его с двумя другими женами. Как и ожидалось, он нежно заверил меня, что не встречается с другими женщинами. Я была его любимой женой, императрицей северного крыла.

— Но почему мы должны расставаться на такой долгий срок? — спросила я страдальческим голосом. — Прошу тебя, возьми меня с собой. Если я пойду с тобой, мы сможем по дороге заниматься любовью там, где ты захочешь. Помнишь, как мы ходили на твое живописное место?

Он мягко ответил, что это невозможно. Он будет занят делами, которые требуют от него полной отдачи, а мое соблазнительное тело будет его отвлекать.

Я притворилась скромной и игривой:

— Что же требует больше твоего внимания, чем я?

Он внезапно стал грубым:

— Не спрашивай меня о моих делах! Они тебя не касаются!

Понимая, что сильно рискую, пытаясь получить от него слишком много информации, я притворилось испугавшейся, что разозлила его, и взмолилась о прощении. Отвернувшись, я закрыла лицо руками, будто бы для того, чтобы скрыть слезы. Через некоторое время я робко спросила:

— Не будет ли слишком дерзко с моей стороны попросить тебя еще почитать мне стихи, которые поддержат меня в твое отсутствие? Больше всего мне нравятся стихи про отшельника. Возможно, ты поразишься этому, но я представляю тебя отшельником, а себя — твоим гротом.

Он с готовностью согласился на это и сразу прочел мне стихотворение, которое оказалось вариацией того, что я уже слышала.

— Ты представляешь в своем воображении грот, когда пишешь стихи? Хочешь ли ты посещать его чаще, чем мой грот? — я медленно развела ноги.

— Твой лучше, — он взгромоздился на меня.

— Видел ли ты в реальности грот, похожий на тот, что в стихотворениях?

Он пристально на меня посмотрел.

— Почему ты сегодня задаешь столько вопросов? — Вековечный откатился от меня и приказал налить ему чай.

Я извинилась и сказала, что просто хотела бы, чтобы у нас не было друг от друга секретов, как он когда-то говорил. Я не пыталась быть назойливой. Я накинула на себя халат, но он велел снять его. Во время работы в цветочном доме я перестала стесняться своей наготы. Но сейчас я чувствовала себя уязвимой, будто он мог увидеть, лгу я ему или говорю правду. Будучи куртизанкой, я научилась понимать, что думают мужчины и чего они хотят, по их движениям и напряжению мускулов. Я постаралась расслабить мышцы своего тела. Он сел на кровать и наблюдал за тем, как я наливаю чай. Он надкусил булочку и скривился. Потом приложил ее к моим губам.

— Тебе не кажется, что она черствая? — спросил он.

Не успела я ответить, как он запихнул булочку мне в рот. Я отвернулась и прикрыла губы рукой, прожевывая ее. Потом кивнула. Булочка действительно казалась резиновой. Проглотив ее остатки, я попыталась сделать еще одно признание, сказав, что хочу от него ребенка.

— Конечно, хочешь, — ответил он и запихнул мне в рот еще одну булочку, на этот раз более грубо. — Эта тоже черствая?

Я кивнула. Он что-то задумал. Мне нужно было польстить ему, привести в лучшее расположение духа.

— Тогда выплюнь ее, — сказал он.

Я была рада, что не придется ее доедать. Он надавил мне на плечи и приказал встать на колени. Как только я опустилась, он запихнул мне в рот свой член.

С нарастающим возбуждением он прокричал:

— Открывай шире, дешевая шлюха!

Я отпрянула от него.

— Как ты можешь меня так называть? — воскликнула я с притворной болью.

Он нахмурился:

— Я разве могу сдерживать то, что вырывается изо рта, когда я теряю разум?

Он снова вошел в меня, продолжая изрыгать оскорбления:

— Быстрее, течная сучка.

Кончив, он упал на кровать, удовлетворенный и усталый. Потом задремал. Я села в другом конце комнаты. Что происходит? Очевидно, что я наткнулась на важный секрет. Где-то наверху был грот, пещера, и он не хотел, чтобы я о ней знала. Возможно, чтобы узнать подробнее, понадобится больше времени. А пока я попрошу дать мне то, что он обещал после моего приезда: обустроить мои комнаты в другой части дома, подальше от шумной улицы, там, где есть хоть немного солнца. Но не для того, чтобы сделать мою жизнь более комфортной. Я надеялась, что еще до новых комнат сумею отсюда сбежать. Просто еще в цветочном доме я обнаружила, что чем больше клиенты на меня тратились, тем больше меня ценили. Сейчас я была на самом дне, и он не будет уделять мне внимание, пока я не повышу свой статус в этом доме. Я должна как минимум стать равной Помело.

В следующее посещение Вековечного, лежа в его объятиях, после того как он удовлетворил свою страсть, я рассказала про холод и отсутствие солнца и о том, как смущают меня мои комнаты, гораздо менее комфортные, чем у других членов семьи.

— Каменный коридор проводит звуки не хуже граммофонной трубы. Каждый может слышать, чем мы тут занимаемся.

— Не преувеличивай, — рассмеялся он.

— Но это правда! Волшебная Горлянка говорит, что соседи собираются под стеной и слушают, будто здесь театральное представление.

Он снова рассмеялся:

— Пусть слушают. Это самое большое развлечение в их жалкой жизни. С чего бы нам лишать их его?

Я сказала, что должна занимать целое крыло, — тогда мои комнаты были бы на внутренней стороне, подальше и от улицы, и от гулкого коридора.

— Меня смущает, что нас могут услышать Помело и Лазурь.

Он ненадолго затих.

— Я не помню, чтобы кто-то жаловался на шум.

— В мою сторону звук тоже хорошо доходит, — сказала я чуть ли не плачущим тоном. — Я слышу, как ты доводишь Помело до исступления. По твоим крикам я точно знаю, чем вы занимаетесь: лежит ли она на животе, на спине или подскакивает в воздух.

Он снова рассмеялся:

— У тебя замечательное воображение!

— Как я могу спать, когда слышу, как ты говоришь другой, что принадлежишь ей, что она твоя любимая жена?

— Я не говорил ей, что она любимая.

— Ты не понимаешь, что исходит из твоих уст, когда ты достигаешь облаков и дождя! — я продолжала страдальческим тоном: — Как я могу спать, когда сердце мое так болит?

Но он просто смеялся в ответ:

— Моя бессонная жена! Я заставлю всех услышать, кто из них самая любимая. Повернись — и можешь кричать изо всех сил.

Он стал очень грубым. Пальцы его напоминали жесткие корни иссохших деревьев. Он ухватил меня за груди и так сильно вывернул, что я взвизгнула. Он укусил меня за шею, за ухо, прикусил мне нижнюю губу, и каждый раз, когда я вскрикивала от боли, он кричал:

— Скажи, что я твой! Скажи, что хочешь меня! Громче!

Когда пытка закончилась, я повернулась на бок. Мне стало ясно, что я использовала неверную тактику. Он погладил меня по волосам и сказал, что теперь Помело знает, как сильно он обо мне заботится. А затем стал перечислять, что ему больше всего понравилось, но я отказалась слушать его гнусности. Я промолчала. Он повернул меня к себе, и я увидела, что зрачки у него расширенные и темные, будто у дикого зверя. Я опустила взгляд, чтобы их не видеть. Он приподнял мой подбородок.

— Посмотри на меня, — сказал он. — Твои глаза так прекрасны. Они будто ворота в твою душу, — он поцеловал мои веки. — Даже когда ты молчишь, я могу заглянуть в твои глаза и увидеть, где скрываются твои истинные чувства. Должен ли я заглянуть туда? Что ты на самом деле ко мне чувствуешь?

Зрачки его были будто две черные луны. Мне казалось, что он действительно может прочесть мои мысли, заглянув в мои глаза. Я почувствовала нарастающую тяжесть в голове. Я едва могла связно думать. Он поглощал мои мысли, мою волю. Мне нужно стать сильнее. Он продолжал держать меня за подбородок. Я не хотела показать ему, что волнуюсь, и будто в мечтательной задумчивости полузакрыла глаза.

— Широко их раскрой, — приказал он. — Я хочу знать тебя всю. И теперь я вижу. Вот они, твои драгоценные мысли. А вот моя: я никогда тебя не отпущу!