Эми Тан – Долина забвения (страница 16)
Я услышала в кабинете шелест и снова повернулась к щели между портьерами. Мать уже гасила лампы, и я ничего не могла разглядеть. Дверь кабинета закрылась, а секунду спустя я услышала, как открывается и закрывается дверь спальни. Лу Шин и фотография Тедди тоже отправились с ней в спальню? Я почувствовала себя покинутой, оставленной наедине с мучившими меня вопросами. Мне хотелось оказаться в своей комнате, чтобы оплакать себя. Я потеряла свое место в мире. Для матери я была всего лишь второй по значимости, а для Лу Шина — ненужной помехой. Но я не могла покинуть комнату, пока по коридору и залу сновали слуги. Если Золотая Голубка увидит, что я отсюда выбираюсь, она потребует ответа, что я там делала. А я не хотела ни с кем говорить о том, что сейчас чувствовала. Я легла на постель и завернулась в одеяло. Мне придется ждать до начала вечернего приема, когда все спустятся в гранд-салон. И прямо с этой минуты я начала усиленно жалеть себя.
Через несколько часов меня разбудил отдаленный скрип открывающейся двери. Я подбежала к окну и посмотрела сквозь оконный переплет. Небо было темно-серым, значит, скоро рассвет. Я услышала, как открылась и закрылась дверь кабинета, и подошла к застекленным дверям. Мужчина стоял ко мне спиной, а лицо матери я видела у него за плечом. Он нежно что-то ей нашептывал. Она отвечала высоким, девичьим голосом. Сердце у меня заныло от тоски. Для других у матери было столько чувств, столько нежности и счастья. Лу подался к ней, она склонила голову, и он поцеловал ее в лоб. Он приподнял ее лицо и произнес еще несколько нежных слов, от которых на ее лице возникла улыбка. Она казалась почти смущенной. Я никогда не знала, что она может быть такой разной, что она может испытывать боль и отчаяние, а теперь я увидела ее еще и застенчивой.
Лу Шин обнял ее, крепко прижал к груди, а когда отпустил, глаза мамы блестели от слез, и она отвернулась. Он тихо вышел из комнаты. Я снова метнулась к окну и успела увидеть, как он проходит мимо с удовлетворенным выражением на лице, что меня разозлило. Для него все закончилось хорошо.
Я вышла из комнаты, чтобы вернуться к себе. Ко мне сразу подбежала Карлотта и стала тереться о ноги. За последние семь лет она стала жирной и малоподвижной. Я подняла ее на руки и обняла. Карлотта — единственная, кому я всегда была нужна.
@@
Я не могла уснуть — или мне просто так казалось, и услышала голос матери. Она велела слуге принести сундук. Но ведь еще не было даже десяти утра. Я нашла ее в спальне — она выкладывала на кровать платья.
— О, Вайолет, как хорошо, что ты уже проснулась! — произнесла она веселым, взволнованным голосом. — Мне нужно, чтобы ты выбрала себе четыре платья — два для обеда, два для дневного времени, и подобрала к ним туфли и пальто. Еще возьми гранатовое ожерелье и золотой медальон, перьевые ручки, учебники и тетради и самые ценные вещи. Я не могу составить тебе список, поэтому думай сама, что тебе нужнее. Я уже приказала, чтобы в твою комнату принесли дорожный сундук.
— Мы собираемся сбежать?
Мать склонила голову набок — она делала так, когда гость делился с ней новаторской идеей, которую она сама считала неразумной. Потом улыбнулась.
— Мы отправляемся в Америку, в Сан-Франциско, — ответила она. — Навестим твоих бабушку и дедушку. Твой дедушка болен… Я получила телеграмму… состояние у него очень тяжелое.
Что за глупая ложь! Если бы он и правда был так болен, разве была бы она всего секунду назад такой счастливой?! Она не собирается сообщать мне настоящую причину путешествия — что мы едем навестить ее любимого сыночка, но я собиралась вытянуть из нее правду.
— Как зовут моего дедушку?
— Джон Минтерн, — ответила она без запинки, продолжая выкладывать на кровать платья.
— А моя бабушка тоже жива?
— Да… разумеется. Она и послала мне телеграмму. Харриет Минтерн.
— Мы скоро уезжаем?
— Возможно, завтра или послезавтра. Или через неделю. Все пошло кувырком, ни на кого нельзя надеяться, даже на тех, кому платишь по высшему разряду. Так что, возможно, нам не удастся отплыть на ближайшем пароходе. Очень многие иностранцы тоже хотят уехать. Возможно, нам в конце концов придется согласиться на рыболовный траулер, который идет через Северный полюс!
— Что за мужчина приходил к тебе вчера?
— У нас с ним когда-то были общие дела.
— Я знаю, что это мой отец, — сказала я слабым голосом. — Я видела его лицо, когда он поднимался по лестнице. Я на него похожа. И я знаю, почему мы отправляемся в Сан-Франциско — там живет твой сын. Я слышала, как об этом говорили слуги.
Она слушала меня в молчаливом остолбенении.
— Ты не можешь этого отрицать, — закончила я.
— Вайолет, милая моя, прости, что причинила тебе боль. Я держала это в секрете только потому, чтобы ты не думала, что нас бросили. Он забрал Тедди сразу после его рождения, и с тех пор я его больше не видела. У меня есть возможность вернуть его, и я должна ею воспользоваться, ведь это мой ребенок. Если бы тебя забрали у меня, я бы точно так же боролась за то, чтобы тебя найти.
Боролась бы за меня? Сомневаюсь.
Но потом она подошла и обняла меня.
— Ты даже не знаешь, как много для меня значишь.
В уголках ее глаз показались слезы, и этого малого проблеска чувств было достаточно, чтобы я ей поверила и успокоилась.
Хотя позже, в своей спальне, я поняла, что мама ни слова не сказала о чувствах Лу Шина ко мне. Я его ненавидела. Я никогда не смогла бы назвать его отцом.
Остаток утра и весь день до вечера, пока мы собирали вещи в сундуки, она рассказывала мне о нашем новом доме в Сан-Франциско. До этого дня я не слишком-то задумывалась о прошлом матери. Когда-то она жила в Сан-Франциско, и это все, что я знала. И теперь я слушала ее рассказ, будто сказку, и гнев постепенно превращался в волнение. Я представляла себе Тихий океан: его прозрачные голубые воды с серебристыми рыбками, мелькающими сквозь волны, и китов, выпускающих в небо фонтаны. Мама сказала, что мой дедушка был специалистом в области истории искусств, профессором, и я представила себе благородного джентльмена с белыми волосами, стоящего перед мольбертом. Еще мама рассказала, что бабушка была ученым, изучала насекомых — вроде тех, что застыли в тех кусках янтаря, которые я пыталась разбить. Я представила себе комнату с каплями янтаря, свисающими с потолка, и женщину, которая смотрит на них через увеличительное стекло. И пока мама говорила — речь у нее теперь текла легко и непринужденно, — я будто наяву представила себе Сан-Франциско, его пологие холмы рядом с морем. Я представила, как забираюсь на возвышенность и смотрю с нее на залив и острова в нем, как поднимаюсь по крутым тротуарам, по обеим сторонам которых возвышаются дома в западном стиле вроде тех, что я видела во французской концессии,[14] в которых жили люди всех классов и наций.
— Мама, а в Сан-Франциско есть китайцы?
— Да, и довольно много. Хотя в основном это слуги и простые работяги, служащие прачечных и всё в таком духе.
Она подошла к гардеробу и задумалась, какие из вечерних туалетов взять с собой. Она выбрала два платья, потом вернула их на место и взяла два других. Она достала туфли из белой лайковой кожи, потом заметила на одном из каблуков небольшую царапину и снова убрала их в гардероб.
— А там есть иностранные куртизанки, или только китайские?
Мама рассмеялась:
— Там таких людей, как мы, не называют иностранцами, если только они не китайцы или смуглые итальянцы.
Я почувствовала себя униженной. Здесь по нашему внешнему виду мы считались иностранцами. Холодок пробежал по моим венам. А вдруг в Сан-Франциско я буду выглядеть как иностранка из Китая? Если люди узнают, что Тедди — мой брат, они узнают, что и в моих жилах течет китайская кровь.
— Мама, а люди будут хорошо ко мне относиться, если узнают, что я наполовину китаянка?
— Никто даже не подумает, что ты наполовину китаянка.
— Но если они узнают, они будут меня избегать?
— Никто не узнает.
Меня очень беспокоило, что она так уверена в том, чего нельзя сказать определенно. И мне придется вести себя так же уверенно, чтобы сохранить в секрете, что ее дочь — наполовину китаянка. Вот только я постоянно буду тревожиться, что меня раскроют. А она останется такой же беззаботной.
— Мы будем жить в прекрасном доме, — продолжила мама.
Я никогда не видела ее такой нежной, такой счастливой. Она даже помолодела, будто стала совсем другим человеком. Золотая Голубка говорила, что когда в женщину вселяется лисица-оборотень, это заметно по ее глазам: они слишком ярко сияют. И сейчас глаза матери и вправду сияли. Она перестала быть похожей на себя с тех пор, как встретилась с мистером Лу.
— Мой дедушка построил дом прямо перед моим рождением, — говорила мама. — Он не такой большой, как этот дом, — продолжила она, — но и не такой холодный и шумный. Он построен из дерева, и он такой прочный, что даже после сильного землетрясения, когда город почти разрушился, дом остался на месте. Его архитектура сильно отличается от той, что ты видела во французской и британской концессиях. Во-первых, он более уютный, безо всех этих высоких крепостных стен и привратников. В Сан-Франциско нам не нужно будет защищать наше уединение — у нас оно просто будет. Все, что нам понадобится, — изгородь перед домом и низкая железная калитка. Хотя вокруг дома будет ограда, она потребуется только для того, чтобы поддерживать решетки для вьющихся цветов и не пускать во двор бродячих собак. У нас есть маленькая лужайка, похожая на травяной ковер по обе стороны от дорожки, ведущей к дому. Вдоль ограды тянутся кусты рододендрона. А с другой стороны ограды растут стебли агапантуса, душистые розы, лилейники и, разумеется, фиалки. Я посадила их сама, и кроме обычного сорта там растут и душистые фиалки с замечательным ароматом: когда-то я пользовалась духами с таким же запахом, их привезли из Франции. У меня было много вещей такого цвета, и я любила конфеты из душистых фиалок, посыпанные сахаром. Это мои любимые цветы, твои тезки, милая моя Вайолет. Моя мать называла их сорняками.