Эми Тан – Долина забвения (страница 115)

— Бог ответил на мои пуританские молитвы: наконец-то я стал отцом.

Как и у меня, у Вайолет были каштановые волосы и зеленые глаза. Кожа у нее имела бледный оттенок, но из-за разреза глаз она больше напоминала китаянку, чем иностранку. Даннер с этим не согласился. Он сказал, что она похожа на представителей итальянской ветви семьи Тедди. И будто подтверждая его слова, за следующий год внешность Вайолет изменилась. Все, кто ее видел, восхищались ею и предполагали, что она была наполовину итальянкой или испанкой.

@@

Наша жизнь с Даннером во многом напоминала жизнь супружеской пары. Он часто приглашал меня вместе пообедать и поужинать. Золотая Голубка, как тетушка Вайолет, присоединялась к нам, и мы по очереди ухаживали за малышкой. Мы отмечали все, что она делает, и все, к чему проявляет интерес. Когда Вайолет исполнилось девять месяцев, она назвала Даннера «папой», а он заплакал и сказал, что это один из счастливейших моментов в его жизни. Во время прогулок мы обсуждали ее будущее — какие школы ей стоит посещать, каких мальчиков избегать. Мы вместе беспокоились о ее здоровье и спорили о том, какие лекарства ей давать.

Даннер ходил с ней в магазины игрушек и покупал первое, к чему она тянулась, пока я не сказала, что двенадцати попрыгунчиков ей вполне достаточно. Сразу было видно, что она тоже его любит, она радостно хохотала, когда он носил ее на руках, подбрасывая на своем необъятном животе. Хотя Даннер, как я заметила, очень быстро уставал, если ему приходилось носить на руках Вайолет. Ему приходилось присаживаться, чтобы отдышаться. Я беспокоилась о его здоровье и на правах «жены» настояла, чтобы он сбросил вес.

К маю, когда не прошло и года с моего приезда в Шанхай, визиты Лу Шина стали все менее регулярными. Он мог приходить три дня подряд, а потом пропасть на неделю. Он научил Вайолет говорить «баба», что по-китайски значит «папа», но она не тянулась к нему ручками, как к Даннеру. Однако она компенсировала то разочарование, которое я испытывала по отношению к Лу Шину: Вайолет наполняла мое сердце любовью. Моя злость на Лу Шина отступала, когда она махала ручками или ползала среди фиалок в саду. А ее смех заставлял мое сердце сжиматься от счастья.

В один из теплых майских дней наша улица притихла и опустела. Большинство жителей — китайцы и иностранцы — отправились к Сучжоухэ, чтобы посмотреть на праздник драконьих лодок. И в тихом саду, когда Лу Шин стоял с Вайолет на руках, я сообщила ему новость: я снова беременна.

Лу Шин приказал няне кормить меня теми продуктами, которые поддержат ребенка, растущего внутри меня. Он не произносил слово «мальчик». Я знала, что мы оба должны быть осторожны в предположениях. Но я была счастлива, когда во мне возродилась надежда. Это был для меня не просто шанс попасть в семью Лу Шина, я хотела, чтобы Вайолет признали его дочерью.

Ребенок родился двадцать девятого ноября тысяча девятисотого года, в День благодарения. Лу Шин сказал, что будет в это время в отлучке: ему требовалось помочь отцу. Но он приехал через три часа после того, как мы послали ему записку. Он держал ребенка на руках и смотрел ему в лицо, рассуждая о том, какое великое будущее его ждет. Он с восхищением говорил, что его сын родился в особый день — следующий после дня рождения его дедушки. Лу Шин сказал, что близость дней рождений связывает поколения. Описывая внешность ребенка, он подчеркивал «фамильные брови семьи Лу», «фамильный нос Лу».

Заметив, что я наблюдаю за ним, он сказал:

— Очень важно, чтобы они обнаружили сходство, — и пояснил: — Чтобы они безо всякого сомнения признали, что это мой сын.

Он поблагодарил меня и поцеловал в лоб.

На следующий день Лу Шин вернулся, нагруженный подарками: китайская детская одежда, серебряный медальон, дорогое шелковое одеяло. Он сказал, что ребенок должен выглядеть как китаец, когда он покажет его матери. Он должен выглядеть так, будто уже принадлежит к состоятельной семье.

Лу Шин поднес ребенка ближе к лицу и заговорил с ним:

— Твоя бабушка с нетерпением ждет встречи с тобой. Она делала предкам ежедневные подношения. Она так боялась, что у нее будут только внучки…

Лу Шин говорил безо всякой осторожности, и во мне немедленно зародились сомнения.

— Твоя жена родила твоей матери еще одну внучку?

Он не выглядел виноватым.

— Давай сегодня радоваться, Луция. Давай забудем обо всем, что было, и будем верить, что наша судьба изменится.

— Ты собираешься сделать меня второй женой? — спросила я.

— Я готов попробовать. У нас сейчас больше шансов.

— Каковы шансы, что твоя семья меня примет? Как ты думаешь, что вероятнее: теплые объятия, терпимость, негодование? Только честно. От этого зависит мое счастье.

— Может потребоваться время.

Он начал рассказывать, как хочет подойти к матери с просьбой, чтобы меня признали младшей женой.

Я уже не слушала его. За последний час я обдумала, как изменится моя жизнь, если я уеду от Даннера. Здесь у меня была свобода, никто не говорил, что мне делать. Вайолет обожала Даннера, а он обожал ее. И мы втроем — я, Даннер и Золотая Голубка — стали лучшими друзьями, которые без раздумий могут положиться друг на друга.

— Я предпочла бы сохранить существующее положение вещей, — сказала я Лу Шину. — Ты можешь дать мне любой статус в твоей семье, какой пожелаешь, пока и Вайолет, и наш сын не будут признаны твоими родителями. Но до этих пор я продолжу жить здесь, в доме Даннера, вместе с детьми.

На лице у Лу Шина было написано облегчение. Он снова заговорил о своих шансах заслужить одобрение семьи, как только покажет им сына.

— Но пока их обоих не примут в семью Лу, — заметила я, — их будут считать детьми Даннера. У меня будет американское свидетельство о рождении, где это будет записано. И даже если их признают, дети продолжат жить со мной.

— Наш сын должен проводить время с бабушкой и дедушкой, особенно в важные даты. Это подчеркнет его законный статус в семье.

— А что насчет Вайолет?

— Я позабочусь о том, чтобы ее тоже признали и хорошо с ней обращались. Но я не могу изменить традиции и важность для моих родителей первого мужчины следующего поколения.

Два года назад я бы ни за что не согласилась на подобные условия. Но сейчас я видела, что пыталась навязать себя его семье из-за глупости и гордыни, из-за них же я страдала от их неприязни. Мое предложение не было компромиссом, я действительно этого хотела. Я могла забыть о своих обидах и скрытности Лу Шина. В эту ночь мы лежали в постели, а между нами лежал наш сын. Лу Шин говорил столько ласковых слов, сколько я не слышала от него за целый год. Он сообщит семье, что будет делить свое время между двумя домами: семейной резиденцией и домом на Восточной Цветочной аллее. Несмотря на восторженный разговор о будущем, я нс питала напрасных надежд. Его родители могли не признать нашего сына законным первенцем нового поколения. Но в этом случае для меня ничего не изменится. У меня по-прежнему будет двое любимых детей. Я могла сколько угодно разочаровываться в Лу Шине, но мое счастье больше от него не зависело. Лу Шин никогда не смог бы стать мне таким мужем, как Даннер, который был гораздо лучшим отцом, чем мой собственный отец.

Когда Лу Шин ушел, я рассказала Даннеру о своих планах.

— Лу Шин отказался жить здесь и стать вторым мужем, — сказала я. — Так что наша семья будет состоять только из тебя как первого мужа, меня как первой жены, Вайолет и младшего ребенка. Лу Шин будет приходить к нам в гости, как и раньше. Он может назвать ребенка так, как ему заблагорассудится. Но его американское имя будет Тедди Минтерн Даннер.

Даннер так растрогался, что у него появилась одышка.

Лу Шин вернулся рано утром следующего дня, когда Даннер, Вайолет и я завтракали. По его лицу я видела, что ему не терпится увидеться с сыном.

— Ребенок спит, — сказала я. — Не стоит его тревожить.

Лу Шин попросил меня поговорить с ним наедине, и мы вышли в сад. Я поняла, что мои чувства к нему тоже изменились: он больше не нужен был мне ни для счастья, ни для дома, ни для будущего. Теперь я была свободна и могла видеть его таким, каким он был на самом деле. Он был мужчиной, в которого я когда-то влюбилась, но я не была уверена, что стану любить его и дальше. Я задавалась вопросом, видит ли он во мне эту перемену.

— Мать согласилась увидеть нашего сына, — сказал он. — Я сообщил ей, что у него во внешности много фамильных черт семьи Лу, поэтому нет сомнений, что он часть нашего рода. Я сказал ей, что с того самого мгновения, как он увидел меня, он задержал на мне взгляд и признал меня как своего отца.

Я рассмеялась его выдумке.

— И я сказал, что его зовут Лу Шэнь. «Шэнь» означает «основательный». Я бы выбрал имя вместе с тобой, но у меня не было времени. Я улучил возможность поговорить с матерью, когда никто не мог нас подслушать.

— Разумеется, я не могу осуждать тебя за то, что ты дал ему китайское имя, потому что я уже дала ему американское: Тедди Минтерн Даннер. Тедди, не Теодор, — два имени, которые мы дали ему независимо друг от друга, показывали, насколько мы отдалились. — Я только сейчас поняла, что никогда не спрашивала, что значит твое имя Шин.

— «Удовлетворенность достигнутым», — сказал он. — Имя, которое насмехается надо мной. Я ничего не достиг — ни для тебя, ни для семьи. Как художник я тоже не состоялся. Но наш сын исправит мои ошибки. Однажды он станет главой великой семьи.