Эми Хармон – Любимый незнакомец (страница 16)

Она старалась не вторгаться в его личное пространство, старалась изо всех сил и отдельно попросила перед уходом проверять, не прячется ли Чарли под кроватью у него в комнате.

И вот теперь Мэлоун стоял перед домом, слегка ссутулившись, и руками придерживал шляпу. На нем был все тот же костюм темной шерсти, в котором он впервые появился у них в магазине. Он стоял так, что казалось, пальто у него на спине вот-вот разойдется по швам, но Дани не понимала, из-за чего он так склонился вперед – то ли из-за холодного ветра, то ли из-за бремени, что давило ему на плечи. Казалось, он никак не может решить, стоит ли ему войти в дом или лучше отправиться на прогулку. Он очень часто гулял, уходил на долгие часы. Порой он куда-то уезжал на машине, но чаще всего шел пешком. Он утверждал, что работает с местными органами власти и консультирует по налоговым вопросам, но работал безо всякого расписания. Она понимала, что он не сказал им всю правду, когда тетушки расспрашивали его о работе, потому что шелковые костюмы Мэлоуна никак не вязались с его рассказом, но ее это не удивляло. Никто никогда не отвечал на расспросы о жизни или о прошлом правдиво и во всех подробностях. Особенно если эти вопросы задавали ему незнакомцы.

Полы его пальто разлетелись в стороны, когда он перескочил через лужу, легко, словно юноша, хотя юношей давно не был. Он был уже не тем, кого она помнила. Он так и не начал седеть или лысеть, но лицо избороздили морщинки, а под глазами пролегли темные полукружия – словно он плохо и мало спал. Или всему виной было нынешнее состояние дел. Им выпало жить в не самые счастливые времена – а может, счастливых времен вообще никогда и не было. Весь мир не мог всегда жить безмятежно и счастливо. Она знала, что в жизни бывают мгновения покоя и радости, смеха и беззаботности, но такие мгновения никогда не выпадали на долю тех, кого она знала. Прежде, когда-то давно… ей самой выпало жить в таком мгновении. Но потом Майкл Мэлоун заглянул ей прямо в глаза и сказал ей правду, и та навсегда изменила всю ее жизнь.

Она никогда ни в чем его не винила. И даже напротив – она искренне любила его, пока они не расстались. То была детская любовь, глубокая, искренняя. Но теперь она повзрослела и, глядя на него новыми глазами, не могла не признать, что Мэлоун – не самый примечательный человек и уж точно никакой не герой.

Он был поджарым, как кот, широкоплечим и узкобедрым. По сравнению с длинным телом ноги казались коротковатыми. Шагал он легко, словно всегда точно знал, куда наступать.

А еще он был безрадостным и угрюмым. По-настоящему мрачным. Дани казалось, что нет слова, которое могло бы лучше его описать. Но мрачность Мэлоуна не слишком походила на мрак, который принято связывать со смертью. Тот мрак Дани слишком хорошо знала. Нет, мрачность Мэлоуна наводила на мысли о глубоких и темных водах, о долгих ночах. Ей казалось, что эту мрачность рождает его одиночество и что это роднит его с ней.

Тогда, в детстве, он казался ей чуть не гигантом. Крепким, могучим. Теперь он был всего лишь мужчиной, слишком худым и чуточку слишком старым… по крайней мере для нее.

Он двинулся за дом, к задней двери – к этому решению его явно подтолкнули внезапные раскаты грома и первые капли дождя. В следующий миг он уже скрылся из вида. Она услышала, как несколько мгновений спустя открылась и снова закрылась – заскрипела и быстро щелкнула – выходившая во двор дверь, как тихо прошлепали по полу мокрые подошвы ботинок.

Ей нужно держаться как можно дальше от этого человека, проговорил у нее в голове голос, слишком похожий на голос Зузаны.

Но она боялась, что это ей уже не удастся.

Боялась, что уже не сможет держаться от него в стороне.

Ведь она уже слишком хорошо его знала.

6

Ужин прошел в неловком молчании – так же, как каждый вечер на протяжении последнего месяца. Мэлоун почти не поднимал глаз от тарелки. Дани подозревала, что все дело в ней, хотя, возможно, и ошибалась. Ее старые тетушки, дожив до преклонных лет, утратили способность вести застольную беседу. Они бросали на Мэлоуна полные тревоги или исполненные злобы взгляды. Она не удивилась бы, если бы он забрал поднос и отправился ужинать к себе в комнату, но он этого ни разу не сделал. Каждый вечер он поднимался в столовую и ужинал вместе с ними, вежливо демонстрируя сдержанное удовольствие от еды, и говорил лишь тогда, когда тетушки прямо обращались к нему.

Несмотря на их возражения, он всегда помогал убрать со стола. Он говорил, что привык убирать за собой и не любит, когда это делают за него.

– Ваша жена не слишком хлопотала вокруг вас, мистер Мэлоун? – спросила Ленка.

– Нет, не хлопотала.

– А ваша матушка? Наверняка она с вас пылинки сдувала.

– Моя мать умерла, когда мне было двенадцать. С тех пор ни единая женщина не сдувала с меня пылинки.

То было самое сокровенное из всего, что он им рассказывал, и Ленка грустно оглядела его и цокнула языком:

– Бедный мальчик.

– Мне сорок лет, мисс Кос. Я давно уже не мальчик.

– По вечерам мы обычно слушаем по радио «Дика Трейси». Если хотите, слушайте с нами, – предложила Дани. – Или, может, вы любите другие программы? Прошу, приходите их послушать.

Он помедлил, словно обдумывая ее предложение, но потом покачал головой. Ленка огорченно понурилась, а Зузана, напротив, словно воспряла духом.

– Мне нужно работать. Я лучше пойду к себе. Спокойной ночи, – сказал он подчеркнуто вежливо и подчеркнуто отстраненно.

Но не успел он спуститься по лестнице, как все лампы в доме вдруг замигали. Ленка что-то забормотала себе под нос и перекрестилась. Подавив желание последовать ее примеру, Дани кинулась доставать фонари – на случай, если электричество совсем пропадет. Зузана сердито крутила ручки приемника. Она собиралась послушать любимую передачу и знать не хотела ни о ненастье, ни о перебоях с электричеством, но радио лишь монотонно шипело.

– Радиомачты ветшают, прямо как мы с тобой, – объяснила Ленка, словно Зузана сама не сумела бы догадаться, почему не работает радио. Потом лампы снова моргнули и погасли совсем. Ленка снова запричитала, Зузана заворчала громче прежнего. Дани услышала, как Мэлоун поднимается обратно по лестнице.

Он развел в камине огонь и остался в гостиной, подбрасывал дрова, следил, чтобы пламя горело ровно и жарко, слушал, как они обсуждали швы, и кромки, и строчки. Наверняка он остался лишь потому, что у него в комнате царили холод и мрак, но они были рады его обществу.

Ленке для работы требовалось куда больше света, чем могли дать фонари. Она с трудом управлялась даже в очках, при хорошем освещении, и в такой обстановке совсем не могла работать. Зато Зузана, никогда не жаловавшаяся на зрение, теперь доделывала модель для весенней коллекции.

Перед Дани лежала целая гора вещей, которые нуждались в починке. Пришить пуговицы, залатать дыры, поставить заплаты. Они брались за любые заказы, хотя на ремонт одежды уходило много драгоценного времени, а денег он приносил совсем мало. Когда-нибудь Дани будет сама управлять ателье. Тетушки не вечны. Когда этот день наступит, ей придется решать, на что тратить силы и время, и, быть может, тогда она больше не станет латать и перешивать вещи, которым давно пора на свалку.

Мэлоун сидел у огня, поглядывая на поленья. Казалось, ему приятна их болтовня, но Дани подумала, что ему просто не хочется разводить огонь еще и в своем камине и совсем не хочется сидеть одному в темноте, у себя в комнате.

– Хватит горбиться, Даниела, – велела Зузана. – Фигура у тебя эффектная, но ты так сутулишься, что никто этого не замечает.

Не отрываясь от работы, Дани выпрямилась и расправила плечи. Зузана говорила так почти каждый день.

– Каждая твоя черточка удивительно хороша. Ты так напоминаешь Анету. И Веру, когда она была помоложе, – вмешалась Ленка, стараясь сгладить Зузанину резкость.

Дани бросила быстрый взгляд на Зузану. Голубые глаза тетки наполнились слезами. Дрожащей рукой она вытащила платочек, который всегда держала за манжетой, и принялась их утирать.

Даниела не стала возражать против Ленкиных комплиментов и обижаться на придирки Зузаны. Тетку это только расстроит. Зузана еще не оправилась после смерти Веры. Даниела боялась, что она вообще никогда не оправится и будет мучительно скучать по сестре до тех самых пор, пока они снова не встретятся на небесах.

– Расскажи нам что-нибудь, Даниела, – нахохлившись, попросила Ленка и зевнула так, словно лишь Даниелины истории могли помешать ей заснуть, не сходя с места.

– Не сегодня, Ленка, – ответила Дани.

– По-моему, ты говорила, что мистер Мэлоун все о тебе знает, – сухо заметила Зузана.

– Простите, о чем вы? – не понял Мэлоун.

– О том, что у Даниелы есть чувство ткани. Ткань с ней говорит. Она сказала, что вы об этом знаете, – отвечала Зузана.

Дани вздрогнула, но так и не подняла глаз от работы. Она не примет вызов, который ей бросила Зузана. Тетка всегда всем строит козни. Она ни о чем не забывает, ничего не прощает и не упускает.

– У нашего отца, Даниеля Коса, тоже был такой дар, – сказала Ленка, предостерегающе взглянув на Зузану. – Но папа не был таким прекрасным рассказчиком, как Даниела. А наша сестра Вера всегда знала, на что пустить ткань, как раскрыть все ее возможности. Она сразу видела, что выйдет из ткани – будь то костюм или даже парус.