Эмбер Гарза – Ни слова маме (страница 2)
Над головой включается кондиционер – я пугаюсь. Крепче обнимаю себя руками.
Страшно подумать, что у Хадсона и Грейс так много общего. Оба младшие дети в семье. Судя по всему, жили в одной и той же комнате. Я видела фотографию Грейс: темные волосы, карие глаза, как у Хадсона. Очаровательная улыбка, та же ямочка на левой щеке. Но самое поразительное: жизнь обоим поломала смерть, такая преждевременная, такая загадочная.
На выходных мама повела нас в зоопарк. Больше всего мне понравились тигры. Один тигр прижался мордой к стеклу, я рассмеялся. Жаль, что в вольер не попасть, я бы его погладил.
– Нет, тигра лучше не трогать, – сказала мама, тихонько цокнув.
– Почему это? – спросил я, уставившись на маму широко раскрытыми глазами. – Он очень похож на Декстера, а Декстера я гладить люблю.
– Что еще за Декстер? – удивилась мама.
– Кот Клиффа. – Клифф – наш сосед. Его кот иногда приходит к нам во двор и гуляет по лужайке.
– Ах, да, точно. Но Декстер – кот, – сказала мама, – а это тигр.
Я уставился в стекло, стоял так близко, что касался его кончиком носа. Тигр не спеша прокрался мимо и потянулся, прямо как Декстер. На правой ноге начал сползать носок, поначалу я решил, что это жук ползет. Я нагнулся и хотел смахнуть его, но жука не увидел – подтянул носок.
– Тигр классный, – восхитился я.
– Классный – не значит не опасный, – ответила мама. – По своей природе тигр хищник.
Энди оттолкнулась от стекла и отошла от вольера:
– Не хочу больше смотреть тигров! Я их боюсь, – она глядела на маму глазами, полными слез, нижняя губа тряслась. Сжала коленки вместе, кружева на гольфах зашуршали, словно листва на ветру.
– Маленькая моя, не плачь. – Мама обняла ее, и они пошли в другую сторону.
Нехотя пошел за ними. Мы завернули за угол, тут сестра показала на обезьян и запищала:
– Пойдем туда!
Мне это не понравилось. На обезьян мы смотрели уже два раза. Почему бы не пойти к тиграм?
Энди повернулась ко мне и показала язык. Я злобно на нее посмотрел, и в этот миг в моей голове пронеслись мамины слова: «Классный – не значит не опасный».
Глава 2
Готовлю ужин, на стене висит календарь, напоминая, почему я попросила Хадсона приехать. И от этого напоминания мне дурно. Каждый день расписан. Отмечен каждый шаг, как бы чего не забыть. Весь холодильник увешан яркими стикерами – где я оставила ключи, сумку, во сколько выпить таблетки.
Но не всегда так было.
Началось все с малого. Вот хотела что-то сказать – раз и забыла. Не вспомнить больше. Потеряла ключи, спустя несколько часов нашла, но как их там оставила – не помню. Не туда клала вещи. Убирала в места, где их точно быть не должно. Пару раз забывала покормить Боуи.
Насколько все плохо, я поняла месяц назад.
Примерно в шесть вечера мне в ужасе позвонила Кендра:
– Ты еще дома? – спросила она, тяжело дыша.
Подогнув под себя ноги, я сидела на диване с бокалом вина.
– А где мне еще быть?
– Мам, ты серьезно? – в голосе проступило негодование. – Мы же договорились: сегодня ты сидишь с Мейсоном.
– Неужели? – Поставив бокал на край стола, я слезла с дивана и быстрым шагом направилась на кухню.
– Да, у меня занятия, а Тео работает допоздна, – раздраженно сказала она, словно такое повторяется не раз. Но я об уговоре совсем не помню.
Останавливаюсь у настенного календаря. Кендра уговаривала меня освоить календарь в телефоне, но я предпочитаю по старинке. Мне нравится, что он висит напротив, его можно потрогать. Кендра наверняка ошиблась. Может, она просто забыла попросить. При взгляде на сегодняшний день, во рту пересохло.
«
– Вот же! – стукнула я себя по лбу. – Совсем забыла. Скоро буду!
Хорошо, что выпила всего один бокал вина.
– Не стоит, – раздался в трубке тяжелый вздох. – На занятия все равно уже опаздываю.
Попрощавшись, положила трубку; меня охватил ужас. Этим все не кончится. В списке разочарований Кендры теперь на один пункт больше. Когда ей нужно доказать свою правоту или просто меня задеть, она все припоминает.
Можно с уверенностью сказать, что дочь на меня не похожа. Мы совсем разные. Но меня это не беспокоит. Кендра выросла настоящей женщиной, я горжусь ею. Хорошая жена, прекрасная мама чудесного малыша. Не говоря о том, что она параллельно ходит на курсы медсестер и учится ухаживать за больными.
Такая жизнь все-таки не по мне, но это не значит, что я не уважаю выбор дочери. Чего не скажешь о Кендре. Она меня не понимает.
Помню, что я так же не понимала свою мать. И кстати, мне кажется, что Кендра на нее очень похожа. Жаль, что мать потеряла рассудок раньше, чем Кендра успела с ней толком познакомиться. Когда у матери выявили раннюю стадию Альцгеймера, мне было за тридцать, ей – за пятьдесят.
Никогда не забуду, как она впервые спросила, кто я. О болезни я знала, но на тот момент она лишь теряла вещи и не запоминала, где их оставила, спрашивала, где она и как сюда попала, заходила в комнату и не помнила, зачем пришла. Людей она все еще узнавала. По крайней мере самых близких. Как-то я пришла проведать родителей, с весенним букетом в руках, в нем были фиолетовые и розовые цветы, – мамины любимые. Я сказала: «Привет», протянула букет и поцеловала ее холодную щеку. Она, поджав губы, отпрянула и вытаращила на меня глаза, полные ужаса.
– Кто вы?
– Мама, я Валери, – не растерявшись, ответила я, – твоя дочь.
Похоже, мой ответ еще больше сбил ее с толку.
У меня перехватило дыхание, словно я нырнула в ледяную воду. Душа ушла в пятки.
Болезнь превратила мою умную, дееспособную маму в сбитого с толку ребенка. И это необратимо. Вот почему я отказываюсь ходить к врачу, несмотря на все уговоры Кендры. Я знаю, что это, и я знаю, что со мной будет. Лечения нет, не изобрели еще волшебной пилюли.
Оторвавшись от календаря, повернулась и заглянула в духовку – там лазанья. Жар ударил в лицо, по кухне разнесся аромат сыра и томатной пасты. Когда Хадсон был помладше, он обожал лазанью. Надеюсь, ничего не поменялось.
Он просидел в комнате весь день. Слышно было, как шумит телевизор – где-то в глубине души я пожалела, что поставила его туда.
Хотелось пообщаться с Хадсоном. Последние дни я так переживала, что он приедет, что наконец в доме появится еще кто-то. А вместе с ним шум. Суматоха. Беспокойство.
Даррен умер, и с тех пор тишина для меня невыносима. Я просыпаюсь по утрам и все еще надеюсь уловить в воздухе запах кофе, услышать, как он тихонько возится на первом этаже. Прошло пять лет, а к тишине никак не привыкну. Вот поэтому я и завела Боуи, коричневого лабрадора. Последние годы этот дружелюбный пес стал моим лучшим другом. Благодаря ему я сохранила здравый ум.
Никогда не думала, что нуждаюсь в общении. Я всегда гордилась своей независимостью.
Но постоянная тишина, особенно по ночам, будит во мне жуткие воспоминания.
Не знаю почему, но когда Боуи по ночам лежит рядом и я чувствую его тепло, воспоминания не так сильно меня мучают. Голоса в голове становятся тише.
Из серванта достала несколько тарелок с цветочным узором по краям – достались по наследству от бабушки. Давно не брала их в руки. Поставила тарелки на большой обеденный стол и хорошенько подумала. Стол рассчитан на восьмерых. Так сложилось, что в столовой мы ели только по семейным праздникам или когда собирались компанией. Для меня и Хадсона слишком торжественно.
Быстро взяла тарелки и, вернувшись на кухню, расставила их на столике.
Вытащила из духовки лазанью, открыла бутылку вина и поставила ее в центр стола. Положила на тарелку несколько кусочков хлеба. Заправила салат. Все готово – быстрым шагом поднимаюсь на второй этаж, иду по коридору к комнате Хадсона. Стучу несколько раз, он открывает.
– Ужин готов, – говорю я и думаю, что некогда воспринимала эту простую фразу как должное. Обязанность, которая меня, пожалуй, даже тяготила. Каждый день от меня требовали материнского тепла, семейного уюта. Но сегодня приглашение к столу разлилось во мне сладким сиропом.
– Иду, – кивнул Хадсон: волосы взъерошены, на щеке след от подушки. Вот он, мальчик которого я помню: заспанный взгляд, зевок. В эту секунду показалось, что он никуда не уезжал, словно мы перенеслись в прошлое.
Будь это возможно, я бы все изменила. Не совершала бы тех ошибок. И начала бы я с того дня, когда вышел первый альбом «Полета сердец».
Альбома я ждала много лет, чувствовала: это будет лучший день в моей жизни. В группе я начала петь, когда Хадсону было пять, а Кендре – семь. Тогда я зарабатывала деньги тем, что мы выступали по выходным и праздникам. Мы исполняли джаз-фьюжн, но с музыкальным направлением определились не сразу. Гитарист Мак, тяготеющий скорее к року, основал группу вместе с другом детства Кевином, клавишником и саксофонистом. Кевин познакомил Мака со своим другом Тони, барабанщиком. Примерно в то же время, что и я, к группе присоединился басист по имени Рик. Мы оба откликнулись на объявление и прошли прослушивание. Только когда меня поставили на вокал, группа обрела уникальное звучание. Мак считал, что во мне есть что-то от Джони Митчелл[2]. Потом я стала на клавишные: Кевин теперь мог играть только на саксофоне.