Эльза Панчироли – Звери до нас. Нерассказанная история происхождения млекопитающих (страница 32)
При поддержке друзей Брум решил разрушить монополию Сили на окаменелости Южной Африки. Он проводил каждую свободную минуту, прочесывая донги и собирая новые окаменелости, которые он и его коллеги могли исследовать без помех. Он завел дружбу с белыми южноафриканскими коллекционерами, которых возмущало пренебрежительное отношение британских ученых, часто принимающих как должное драгоценные образцы энтузиастов-любителей. Брум, однако, ценил их тяжелую работу и сам работал с ними бок о бок.
В 1903 году Брум занял должность профессора зоологии и геологии в колледже Виктории в Стелленбоше. Он сильно отличался от прочих преподавателей, отказываясь обращаться со студентами «как с большими школьниками»3, проводить переклички или гонять их перед экзаменами. Он поощрял их думать самостоятельно, увлекая их живыми лекциями, которые часто отклонялись от темы и уходили в политику и религию. Из-за своей упрямости, уверенности в себе и неумения проделывать политические маневры Брум недолго продержался в Стелленбоше, и он изо всех сил пытался найти научные должности, на которые, по его мнению, имел право. В конце концов он уехал в шахтерский городок Спрингс, недалеко от современного Йоханнесбурга.
Наконец Брум мог сосредоточиться на изучении окаменелостей Кару и свободно описывать интересующие его образцы. Он все так же игнорировал чужой авторитет в поисках нового материала, но надеялся, что его научный вклад оценят. Брум развязал целую войну за окаменелости между музеями Южной Африки, Великобритании и Соединенных Штатов, распределяя свои коллекции по таким учреждениям, как Витватерсрандский университет и Американский музей естественной истории, где он завязал тесное сотрудничество и дружбу с Генри Фэрфилдом Осборном.
Исследования Брума о происхождении млекопитающих отличались тем, что его интерес выходил за рамки простого описания. Он хотел разобраться в семейных отношениях и задавал непростые анатомические вопросы, сосредоточив внимание на характерных чертах скелета, которые мы до сих пор используем для различения групп животных. Мы уже встречались с некоторыми этими чертами в предыдущих главах: синапоморфиями, такими как расположение определенных костей или развитие зубов. Они помогали понять взаимоотношения между ранними синапсидами, терапсидами и цинодонтами, и теперь они используются в форме анализа, называемой филогенетикой.
Простыми словами, филогенетика – это изучение эволюционных взаимосвязей. Теперь она проводится статистически, с использованием компьютерных алгоритмов для составления наиболее вероятного генеалогического древа. В компьютерных программах используются как последовательности ДНК, так и особенности скелета. Хотя филогенетика не дает конкретные ответы, она выявляет наиболее вероятные гипотезы, основанные на статистической вероятности.
Конечно, при работе с окаменелостями скелет обычно единственный источник информации. Палеонтологи отмечают особенности скелета и присваивают им «баллы»: например, ставят 0, если какой-либо признак отсутствует, или 1, если он есть. Помимо наличия и отсутствия, к этим показателям добавляется сложность объектов, которые могут иметь несколько «состояний». Так, например, зуб может иметь один заостренный выступ (0 баллов), два выступа (1 балл) или три выступа (2 балла). Все баллы помещаются в большую таблицу, называемую матрицей символов, и, используя ее, филогенетический анализ выявляет, как животные связаны друг с другом.
Сегодня построение генеалогических древ с помощью филогенетики требует программирования и большого количества математики, но в его основе лежат понятия, известные уже 250 лет. Близкородственные животные имеют больше общих черт, чем дальнеродственные, и по сходствам черт можно составить генеалогическое древо. Хотя за последние 80 лет наше представление о сходстве усложнилось, отточилось и дополнилось, сама суть таких взаимосвязей была хорошо известна Роберту Бруму и его современникам.
Брум использовал этот подход для распознавания отличительных признаков у 369 новых типов терапсидов, из которых 210 остаются актуальными по сей день. Вот кто дал имя мосхопсу, терапсиду-телезвезде, с которым мы познакомились в главе 5. Брум применил свои знания к пеликозаврам Соединенных Штатов, в том числе к техасским, сравнив их с терапсидами и признав близкое родство двух групп. В 1937 году он обнаружил одного из первых представителей группы терапсид, к которой принадлежим и мы, – цинодонтов, – которого он назвал процинозухом.
Брум не ограничивался изучением анатомии и скелетов триаса. Его карьера сделала резкий поворот в 1930-х годах, когда он обнаружил окаменелости первых гоминидов в пещерах близ Йоханнесбурга (когда Брума расспрашивали об этих открытиях, которому тогда было за семьдесят и он все больше осознавал собственную древность, он с растущим суеверным мировоззрением утверждал, что к окаменелостям его привели сами духи). Именно это открытие, а не его работа над млекопитающими, сделало его имя всемирно известным.
Одна из пещер, называемая Сварткранс, в настоящее время признана частью объекта всемирного наследия «Колыбель человечества». В ней были обнаружены кости человека работающего, парантропа и человека умелого – представителей отряда человекообразных обезьян, включая современных людей. Там же были найдены самые первые свидетельства использования огня и костяных орудий труда.
Благодаря этому и многим другим открытиям Брум сыграл ключевую роль в стремлении науки понять происхождение человека. Но было в этом стремлении то, о чем предпочитают умалчивать, – сомнительные убеждения многих ученых и представителей науки. Их коллекции обычно доставались ужасной человеческой ценой.
Брум и его современники классифицировали не только ископаемые скелеты, но и тела коренных южноафриканцев. Результаты их работы отправлялись в учреждения по всей Европе и Северной Америке для изучения и систематизации. Западные ученые хотели обнаружить «недостающее звено» между обезьянами и человеком, которого они поместили на вершину иерархии природы, ближе всего к Богу: самих себя. Все остальное было просто еще одним «образцом».
В девятнадцатом веке было широко распространено убеждение, что прародителями человеческой расы были европейцы. Этой точки зрения придерживались некоторые ведущие научные деятели, включая Жоржа Кювье. Считалось, что все люди произошли от европейских предков после потопа и что с тех пор они «выродились» в различные расы. Сторонники рабства даже утверждали, что оно идет неевропейцам на пользу, поскольку рабство спасало их от неизбежного вымирания «обреченной» расы.
Однако к концу девятнадцатого века научные теории о происхождении человека изменились. Чарльз Дарвин одним из первых утверждал, что люди произошли в Африке, – эта идея получила широкое признание лишь во второй половине двадцатого века. Имея ее в виду, исследователи обратили свое внимание на огромный южный континент.
Когда Брум начал работать в Южной Африке, он отмечал, что «самыми интересными экземплярами были местные жители»4. Поскольку механизм эволюции был уже общепризнан, многие из тех, кто занимался поиском нашего человеческого происхождения, включая Брума и его современников, таких как Осборн, считали, что коренные африканцы представляют собой так называемое недостающее звено между обезьянами и людьми. Западные ученые думали, что, изучая физические особенности африканских народов, они смогут пролить свет на происхождение человека [75]. Ученым были нужны скелеты коренных народов из некоторых районов Африки, а также Австралии, Индонезии и Северной и Южной Америки, и получали они их крайне необычным образом.
Коллекционеры в Южной Африке регулярно расстреливали людей, чтобы удовлетворить спрос музеев. Хотя неясно, убивал ли Брум, он, как и другие, раскапывал могилы коренных южноафриканцев, надеясь собрать «одну из лучших коллекций в мире»5. Он вывозил трупы из местной тюрьмы, хоронил их в своем саду, чтобы выкопать позже, или разделывал кухонными ножами и кипятил головы на плите, чтобы избавиться от плоти.
Изучались внешние особенности. Палеоантропологи (ученые, изучающие человеческие окаменелости) начали собирать гипсовые слепки лиц людей со всего мира, полагая, что так они смогут проследить эволюцию черт и классифицировать их. Гипсовой повязке требовалось время для высыхания, и она часто причиняла боль, вырывая волосы на лице при снятии. Исследователи иногда лгали людям, с которых они брали слепки, что этот процесс приносит пользу и даже исцеляет, лишь бы убедить их принять участие. Сотни этих масок вместе с измерениями частей тела (включая даже женские половые губы) были внесены в коллекции музеев и университетов. «Галерея лиц», выставленная в медицинской школе при Витватерсрандском университете, однажды была названа «лучшей коллекцией в мире»6.
Освещение расистского происхождения коллекционируемых в музеях предметов известно как деколонизация. Призывы к деколонизации коллекций становятся все более настоятельными: они требуют рассказывать о происхождении собранных предметов, кто их собрал, как и почему. Эту сторону науки регулярно опускают, намеренно искажают или игнорируют. Но, если мы так это и оставим, пострадавшие люди будут вычеркнуты из истории.