Эльза Гильдина – И за мной однажды придут (страница 8)

– А вы сами видели?

– В восьмидесятых, примерно раз в полгода, караулила его одна верной псинкой у служебного входа. У ее кутенка, то есть у мальчонки, в ручонках скрипчонка… Гришке звонили с проходной. Он тут же спускался, воровато оглядывался, сажал их в машину и уезжал в неизвестном направлении. Уж не знаю, где их прятал. У него тогда много квартир было, когда я, коренная москвичка, у Рязанова играла, много лет ютилась с семьей в коммуналке… Потом оправдывался, дескать, это двоюродная сестра с племянником из родного Калиновска. Хорошо, хоть не из Глуповска. И без того жизнь прожил, будто в пьесе чужой сыграл.

– А как выглядела та женщина?

Подволодская в задумчивости выпятила нижнюю губу, крутя стакан вокруг его оси, как бы припоминая или на ходу выдумывая:

– Баба как баба. Ничего особенного. Чего мне ее разглядывать? Не она первая и не она последняя. Когда мужик едет за успехом, хочет покорить мир, всегда где-то остается женщина с разбитой судьбой. Правда, у нее шубка была интересная. Свакара, африканский каракуль. Я потому и запомнила, что сама себе такую безуспешно искала. Я ж сама по себе, птица вольная, без «папиков». На меня не сыпались материальные блага. – И, разглаживая складки на платье, с полным удовлетворением понесла дальше. – Все же удивительно, как иногда поворачивается жизнь, расставляет по своим местам! Гришка по жизни был очень подлым человеком. И весьма посредственным актером. Весьма переоцененным. Просто попал в струю. Везде ужом пролезал. Вам же, приезжим, больше всех надо! Рветесь в дамки, а за душой ни грамма, ни нитки! Зато самомнения не занимать. Непомерная, раздутая гордыня, неуемная мечтательность о себе. Это мы, москвичи, никуда не торопимся, знаем свое место и сохраняем достоинство. А где Гришкино обаяние не помогало, кулаками выбивал блага. Якобы каждую копеечку в театр. Везде, где бюджетные деньги, найдется ворюга. В театре – тем более. Гришка с директором, тем еще пройдохой (тоже еврей, Гришка любил с такими дела делать), всю жизнь обкрадывали актеров. Недоплачивали, отщипывали с каждой зарплаты. У нас на носу премьера, а костюмы с прошлых спектаклей. Декорации через левых подрядчиков, вот они и сыпались на втором спектакле. А по бумагам все закуплено в лучшем виде. А как на ремонте со сметами мухлевали! Директора потом, правда, посадили. Воровали вместе, а «уехал» один… Гришку еле отмазали. Со всеми министрами – лучшие друзья. Дескать, подставили, Гришка пригрел змею! А рыба с головы гниет…

После скандала сам стал и директором, и худруком, и главрежем. К концу жизни настолько обнаглел, что перед Новым годом заплатил мне всего четыре тысячи рублей. Я тогда отпахала всю праздничную кампанию, а это три-четыре спектакля в день. Отказалась от всех подработок на стороне (меня даже Снегурочкой еще звали) – и тридцать первого декабря я получаю четыре поганые бумажки, представляешь? – в обличительном запале забывала о тлеющей сигарете, затем спохватывалась, снова прикуривала и снова отвлекалась, распалялась. – Зато Лидка его всю жизнь форсила в норковой шубке. Даже в дефицитные времена вся от Кардена и Зайцева. Это она Гришку развратила, хотя он и сам был не промах. Ты бывал у них дома? Мне рассказывали про ее семейный антиквариат. Лидкин еврейский дед в годы войны был директором ленинградской продуктовой базы. Сечешь, Егорушка? Кто-то выживал в блокадном Ленинграде, а кто-то выменивал за еду бесценные сокровища. И папаша у Лидки был зубопротезник. Такие во все времена хорошо живут. Теперь пришлось класть зубы на полку, – и улыбнулась своему каламбуру, посчитав его вполне удачным, – в девяностые, когда все рухнуло и спектакли шли при пустых залах, Гришка сдавал подвал вьетнамцам. Они там и жили, и срали, и селедку с одуванчиками жарили… Весь театр ими пропах. Гришка зарплату нам выдавал их гомеопатией. Это такие пакетики, типа чайных, только больше, и ни слова на русском. А у меня на нервной почве очередная дрянь на коже вскочила, я все перепробовала! Перекрестившись, обмазалась их бодягой. А вдруг порошок из толченых тараканов! Как ни странно, помогло. Но потом азиатов вычистили быстро. Наехали братки, не смогли договориться. Изгнание торгующих из храма! Такое время было: утром открываешь свое дело, а вечером скрываешься от братков. Гришка еще должен остался, даром что сам напялил малиновый пиджак. Квартирой на Кирова откупался. И куда-то подевались ментовские друзья? А они тоже бесплатно не помогают, как выяснилось. За красивые Гришины глаза впрягаться? За его роли, которые никому не нужны, потому что той страны уже нет? Это ж не Высоцкий, которому Гришка, к слову, всю жизнь завидовал. Сначала ему самому, потом его посмертной славе… Высоцкого любили простые люди, а этот всю жизнь чинам прислуживал. Я сама не слышала, но мне рассказывали, какую лицемерную речь Гришка состряпал на его гражданской панихиде… Когда напивался, то орал благим матом: «Чем я хуже Володьки? Тоже пишу! Тоже пою!» Ага, в бане все поют. И на заборе тоже пишут. А сам набивался в друзья, мечтал попасть в его компанию. Его не принимали, там свой круг… Лидка, медичка, таскала Гришке препараты. А родная гэбня прикрывала. Ну как же! Он же у нас Зорге! Да в каком месте? Ни рылом, ни ухом, ни сном, ни духом. С татарской хитрой мордой да в калашный ряд. Гришка Отрепьев. Он же со своим почетным значком чекиста стучал безбожно на своих же товарищей, аж стены театра сотрясались! Если бы не амбиции, то, глядишь, и сохранился бы человеком. И с той портнихой, с которой познакомился в очереди за квашеной капустой, спокойно доживал бы свой век в вытянутых трикошках. В местном Доме культуры читал бы в косоворотке Есенина, чтобы утолить надуманную тягу к сценическим видам искусства. Была бы немудрящая, но своя честная жизнь вместо вечной погони за чужим успехом… Хотя горбатого могила исправит. Если человек и меняется в течение жизни, кается, производит переоценку, то происходит это по причине возрастных изменений, угасания мозговых клеток…

Но брошенная женщина все равно утащит за собой в могилу. Якобы Гришка помер от почечной недостаточности… У него же печень пропитая донельзя. Он в Соловьевке на Шаболовке почти прописался. По полгода не вылезал из-под физрастворов с глюкозой. Знаешь эту психушку для блатных? Клиника неврозов называется. Туда актеров пачками свозили. А чего удивляться, все актеры пьют. А когда им не дают ролей, уходят в запой. Запомни, Егорушка, все сплетни об актерах – правда. Все актеры – глупы, лживы и тщеславны. И Гришка тому подтверждение. У нас театральная байка ходит, дескать, когда Гришка ночью издох, на следующий день во время репетиции над сценой пролетел белый голубь. Якобы душа его прощалась с подмостками. Вранье! То ворона была! Такая же черная, жирная, наглая, как его душа…

Я слушал ее с тем порочным любопытством, с каким обыватель, разинув рот, слушает, как Пушкину наставляли рога, как Лермонтов обрюхатил сестру Мартынова, как Тургенев спал на собачьем коврике… Продолжать можно бесконечно. И слушать тоже.

– И я тоже стала бы звездой! А мне Гришка жизнь сломал! Я пришла на Трехгорку по распределению. Гришка за тридцать лет ни одной роли мне не дал. Выживал изо всех сил. И уволить не мог. При всех задевал меня: «Ритка, чего в артистки подалась? Ты ж страшненькая! Тебе Бабу-ягу играть!» А я не страшненькая была, а очень даже симпатичная. У Рязанова снималась. Это Гришка мстил за мою гордость и недоступность. У нас роли распределялись через постель. Если бы голливудский херассмент добрался до наших широт при его жизни, то сколько бы разобиженных баб по его душу выползло из всех щелей! От души потоптались бы на его могиле! Он столько молоденьких артисточек загубил… И ни один подлец не раскаялся, и ни одна жертва не сумела за себя постоять, – Подволодская вся аспидная: с оголенными нервами, раздвоенным язычком, немигающим взглядом, раздувающимся капюшоном и прицельным «жующим» укусом, – я так никогда не хотела. Вот и просидела тридцать лет без ролей, как Илья Муромец на печи пролежал. Будто и не жила вовсе. Одни лишь унижения и разврат. Как же уксуса хотелось выпить! Или театр поджечь. Сколько раз себя одергивала, чтобы не брать грех на душу. Это уж потом, можно сказать к концу жизни, Гришка остыл и, как обещал, определил меня Бабой-ягой во все детские спектакли. До сих пор играю. Окончить курс Массальского, быть лучшей на его курсе, чтобы на старости лет радоваться роли Бабы-яги. Зато теперь они в могилах, а я живая на сцене! Один Бог знает, чего мне стоило их пережить. Все ушли. И всех забудут. Рано или поздно. А на меня зритель ходит! – понизила голос до шипения. – Я такие бородавки наблатыкалась делать, мне гримеры завидуют! Знаешь, как я жути нагоняю? Кровь в жилах стынет, дети со спектаклей зареванные уходят, заикание зарабатывают. Вот так я играю! – чокнулась со своим отражением и осушила залпом стакан.

Я готов был аплодировать стоя. Мне было жаль ее. И было жаль всех: Гришу, Лидию Сергеевну, их дочку и даже проворовавшегося директора…

– Маргарита Михайловна, вы опять несуществующую роль репетируете?

Я обернулся. В дверях представительный мужчина. Подволодская тут же поменялась в лице, наспех натянула прежнюю заискивающую, жеманную улыбку: