Эльвира Суздальцева – Найди меня в Поднебесье (страница 3)
— Надеюсь, что да! — лекарь снова сплюнул кровь. — Давняя рана, изнутри кровь шла… но я уже тогда знал — не выживу. Чувствую, недолго осталось. В битву выходить сил нет, осталось раненых отбивать у смерти…
Он снова закашлялся и расхохотался одновременно. На вид лекарь хорошо, если втрое старше Арэнка.
— Хорошо. Это хорошо, малец. Ты еще не представляешь, как это хорошо… кладите сюда!
Он склоняется над очередным раненым. Арэнк испытывает отвращение к этому лекарю, этому бездарному воину, который радуется скорой смерти от какой-то постыдной болезни. Но все же помогает, подает инструменты, замешивает яд, наливает воду. Потом снова и снова жадно поедает взором поле битвы, нетерпеливо отбрасывает за спину длинные черные волосы — их положено стричь лишь в день Посвящения.
Война метелью мела по земле Халлетлова, впервые за многие сотни лет. Давно сдерживаемая вражда прорвалась наружу, жутью веяло с запада, из соседних стран. Шептались, передавали друг другу… Люди… люди взяли власть в Сабсере. Будущее за людьми! И на Земле остались лишь люди! Они могут жить в двух мирах, они — связующее звено меж странами, не чета реликтовым остаткам нелюдских народов. Кто говорит? Да как же, птицелюды связались с Сабсером, с помощью волшебных зеркал. А на Севере — нет, вы слышали? — на Севере, в землях нагов, драгоценные месторождения, проклятые змеи сидят на сокровищах, гниющих бездарно в земле…
Безумнее года не было в стране. Казалось, будто неведомая болезнь поразила халлетловцев. Три раза люди посылали к нагам послов с требованием поделить северные земли с драгоценными залежами. Два посла вернулись с отказом, третьего, с расколотым надвое черепом, змеи вышвырнули обратно к поджидающей делегации.
Люди пошли на змеиный город войной. Муспельхи поддержали их, нашли повод возродить давнюю вражду, пустили по подземным жилам дикий огонь и присоединились к битве. Если б не огненный народ, лежать бы людям, всем до единого, с застывшей в жилах кровью. Птицелюды, раздираемые собственными раздорами, попросту проигнорировали войну, отгороженные цепями скал. Несчастные селяне и подземцы, затаились по углам да деревням, в боязни высунуть нос. И молчаливо, бесстрастно и выжидающе стоял старый восточный лес, полный раздумий.
Арэнк вне себя от ярости, мысли туманятся, он бессознательно ищет на боку рукоять меча, чувствует, как к глазам прихлынул расплавленный лед.
Убивать. Желание одно — убивать. За Север, за бессмертный народ, за края скал и снега. Прочь с моей земли, проклятые! Убивать одним взглядом, как те воины, как брат Гирмэн — вот он, впереди всех, яростный, неутомимый! Вот его отбрасывает сильный удар, молния, летящая из глаз, отражается от зеркального щита в руке человека и оставляет ожог на щеке брата. Он поднимается, ловко подсекает мечом колени врага, и тут же врубает лезвие в его голову, в пластинчатый шлем. Гирмэн стал Вторым вождем недавно, но уже не раз доказал свое право на этот титул.
«Я стану таким, как брат!»
Черные одежды нагов вспыхивают от огненных доспехов муспельхов — единственный народ, кто может считаться достойным противником змеев. Вражда меж ними исчисляется десятками тысячелетий. А вождь Гирмэн до сих пор не может смотреть даже на теплящийся камин. Слишком крепка в его крови память о том, каково змее гореть в огне. Но сейчас, в битве, он одержим местью, рвется прямо в сердце пламени. Среди людей вдруг мелькает пятно зелени с серебром — лучник? Лесной лучник, вставший на сторону врагов, зеленоволосый, залитый кровью, он ведет за собой отряд людей в бронзовых доспехах, сверкает зеркальный щит, отражая смертоносные взгляды, и под его мечом падают, падают несокрушимые змеи…
Муспельхи сминают нагов, гонят их к северу, к дому. Сворачивается пост, войско отступает, мертвых не успевают собирать.
Ночной лагерь на большом плато освещен холодными звездами. Костров наги не разводят — слишком уж любят холод, чересчур много враждебного огня пролилось на них в эти дни. Арэнк просто валится с ног, желание одно — спать. Одежда вся в крови и желчи, руки грязные, волосы смотались в колтун, но нет даже сил дойти до ручья и умыться. Лагерь затихает, часовые обходят территорию, прислушиваются к стонам раненых.
Измученный змееныш провалился в сон, едва коснувшись головой земли, рядом с лекарем, которому помогал и еще двумя воинами из своего отряда. Бессмертным тоже положен отдых.
Посреди ночи хрипло раскашлялся лекарь, кровь пошла горлом. Двое воинов очнулись от беспокойного сна.
— Что, хреново?
Лекарь не ответил, привалился лбом к дереву, кровь заструилась по коре. Старый рыжеволосый воин, смочил в котле с водой тряпку, подал лекарю, но тот оттолкнул его руку.
— Надоело, — прошипел он. — Дьяволы меня заберите, как же надоело!
— Не тебе одному, — подал голос воин со шрамом через все лицо, одного возраста с рыжим. — Вот смотрю наверх и молюсь об одном: чтоб убили завтра. Не убьют — меч сломаю, сделаю вид, что так и было.
Рыжеволосый хрипло расхохотался:
— Да не сломаешь! Не в первый раз уже это слышу… Если вот…
…Чуть поодаль, на краю плато клубятся облака, грязно-серые на фоне черного неба.
— Нет, — шрамолицый сглотнул и отвернулся. — Ни за что. Та же смерть, тот же каменный холод. Не убьют меня завтра, не убьют… Дьяволы небесные, чего бы я ни отдал, чтобы вернуть день Посвящения! Зубами бы этот лабиринт грыз, но прошел бы. А теперь не жизнь, после того, как знаешь все…
Лекарь поднялся на неверных ногах, взглянул в небо.
— Мне все одно, — голос его был слаб, слова бессвязны. — Мне все равно умирать, и я больше не желаю гадать, заберет меня болезнь или бессмертие. Хватит!
— А я уже слишком стар, — проговорил медленно рыжеволосый, избегая взгляда товарищей. — Хватит, пожил уж. Не хочется доживать век на Заокраинах.
— Что скажут про нас тогда? — шрамолицый поднял с земли меч в ножнах и взвесил его на руках. — Это трусость.
— Мне все равно, — повторил лекарь. — Все равно сейчас, и уж тем более станет потом.
— Итак, решено? — рыжий встал, сжимая ладонь на рукояти меча.
— Решено.
— Решено.
Два голоса эхом оттолкнулись друг от друга. Никто из них не произнес прямо то, что созревало во всех троих в течение многих ночей. И сейчас, на закате войны, решение пришло само собой.
Через некоторое время лагерь погрузился в тишину.
— Ненавижу их! Трусы! Презренные трусы!
Звонкий голос мальчишки дрожал от негодования и тщательно скрываемого страха, у ноздрей завивались едва заметные зеленоватые струйки яда.
— Клятвопреступники!..
— Что ж, Арэнк, — брат сжал его плечи. — Пусть это послужит тебе уроком на будущее, — и кивнул двум воинам. — В облачное море их. Они не заслужили погребения.
Арэнк вскинул возмущенные глаза на Гирмэна:
— Я никогда… никогда б так не поступил! Брат, клянусь тебе, я буду жить и служить моему народу всегда, чего бы это мне ни стоило!
Гирмэн с одобрением взглянул на младшего брата. Этот змееныш далеко пойдет. Совсем юный, но уже держит меч не хуже иного посвящаемого, еще неуправляемая ядовитая сила так и пышет от него, глаза полны льда, который только и ждет своего выхода. Превосходно, врожденным наитием разбирается в лекарстве, тянется и к самой потаенной, запретной магии, готов все время, что не рубится на мечах, посвятить своим заплесневелым книгам и неведомым травам.
А главное — его яростная вера и безоглядная преданность, дай Демиурги вполовину столько каждому воину.
— Не мне клянись. Дай слово себе и помни его всегда. Когда войдешь в Лабиринт в день Посвящения, когда станешь драться в рядах воинов, когда будешь поучать молодых, за какой конец меч держать. Помни — слово нага прочнее любой клятвы.
Арэнк зажмурился, сдерживая яростный стон.
— Они тоже давали слово…
Восходящее солнце освещало одинокий лагерь. Три трупа, посеребренные утренней изморосью, лежали ничком, из спины каждого торчало окровавленное лезвие. Позорное самоубийство, своевольный уход из жизни — недостойнейший поступок, худшее, что только может сотворить воин, сродни предательству.
Арэнк бессильно наблюдал, как их уносят к облачному морю, как приказал Вождь. Не будет им захоронения на кладбище павших, не откроются врата иных миров.
— Что могло сподвигнуть их на такое? — скрипит зубами мальчишка. — Что, что оказалось выше сил воина? Ведь нужно жить…
Жить! О, Демиурги Великие, жить! Жить, нестись против ветра, вспарывать воздух мечом, рубить врагов напропалую, вбирать жизнь полной грудью, вцепившись в шерсть верного сенгида. Жить вечно…
Посвящение уже не за горами, скоро, скоро откроются заветные двери Лабиринта, войдет юнец — выйдет воин, сразившийся с неведомым и победивший все страхи.
Ты боишься, змееныш?
Нет!
Я ничего не боюсь.
Ничего…
— Ничего…
— Арэнкин?
Время подбиралось к утру. Кукарекали петухи в ближнем жунском селении, в комнате посветлело.
— Уходи, Шахига. Видеть тебя больше не могу. И какого дьявола притащился…
Молодой наг покачал головой, глядя на друга. Тот явно перебрал змеиной настойки, впрочем, как часто бывало.
— А теперь ты слушай меня и молчи. Делай, что тебе заблагорассудится, но, если ты думаешь, что я тут только из добрых побуждений, то ошибаешься. Меня послал Вождь. Он-то знает, что я тебя из-под земли достану.
Арэнкин поднял глаза.