Эльвира Смелик – Зови меня Шинигами - 2 (страница 4)
‒ Наверное.
У Семёнова выражение на лице, будто он в сомнениях. Например, в таких: сказать ‒ не сказать, сделать ‒ не сделать. Но Кире совсем неинтересны его душевные метания.
‒ Ну ладно, пока. Я пойду.
‒ Кир! Если бы я не с Машкой первой познакомился…
‒ Мне правда пора, ‒ она не собирается выслушивать эти несвоевременные признания. ‒ Время поджимает.
Семёнов, ты тоже в прошлом. Кира же твёрдо решила, отодвинуть назад всё, что случилось. Если получится, забыть.
Сколько уже раз она начинала новую жизнь? Сколько уже раз представляла? Как переворачивает очередную страницу, и вот перед ней лист, идеально чистый. Пиши, что хочешь, не оглядываясь. Создавай с ноля. Но постепенно сквозь свежие строчки, сквозь нетронутую белизну проступают знакомые образы. Миражи, нарисованные памятью. Заманивают, притягивают, обещают.
Но ведь обманут же. Опять обманут.
Возвращалась домой вечером, уже темнеть начало, и заметила между домами человеческую фигуру. Не очень-то чёткую ‒ далековато ‒ да ещё в плаще, длинном, широком, неопределяемого блёклого цвета. И почему обратила внимания?
Может потому, что руки казались непропорционально длинными. А может потому, что двигался человек чересчур плавно, словно не шагал, а плыл по воздуху, не касаясь ногами асфальта. А потом замер, обернулся. Увидел Киру и улыбнулся. Рот неестественно большой, беззубый. И глаза большие, почти круглые.
Нет! Не могла Кира на таком расстоянии и при таком освещении правильно оценить размер глаз, а уж тем более разглядеть есть или нет зубы во рту.
Сны, странные происшествия, и прежнее, никуда не исчезнувшее чувство вины перед родителями. Будто какая высшая сила наталкивала Киру на мысль: хочешь найти ‒ ищи, хочешь узнать ответы ‒ задай вопросы. Понятно, кому.
Значит, надо вернуться. Не факт, что храм Киру снова впустит, но стоит же попытаться. Вариантов у неё нет: только попробовать войти там, где она вышла. Других дверей она просто не знает.
Родители и слышать не желали о новом Кирином отъезде. Мама даже разревелась, стоило завести разговор, а папа хмуро молчал, смотрел с упрёком. И Кира сама едва не разревелась. От отчаяния и бессилия. Ну не могла она поехать без родительского согласия. И не поехать не могла. А потом папа произнёс:
‒ Я еду с тобой. ‒ И добавил тихо и мягко, но так что возразить не хватило сил: ‒ Это не обсуждается.
Хорошо. Поехали вдвоём. Остановились в том самом хостеле, в котором когда-то жила Кира. На всякий случай, но на самом деле не планировали здесь ночевать. Есть же подходящий вечерний поезд.
Дальше ‒ Кира одна. Папа, как хочет, но придётся ему посидеть в хостеле, подождать. Это тоже не обсуждается. Кире почти двадцать, не надо её за ручку водить. Справится сама. Теперь точно справится. А папу храм не впустит в любом случае. Да и Киру ‒ вряд ли. Так что и переживать нечего: вернётся она через пару часиков, никуда не денется.
Почти так и получилось. Заброшенный монастырь остался заброшенным монастырём, никаких таинственных путей. Облезлая дверь с трудом подалась, мерзко заскрипела, а за ней… пустое холодное помещение. Обшарпанные стены в грязных подтёках, осыпающаяся штукатурка, пол, не видимый под слоем мусора. Смысла нет входить.
Кира вздохнула, отгоняя разочарование. Ведь предполагала же, что так и будет. Она своё дело сделала, Сумеречному храму она больше не нужна.
С досады пнула подвернувшийся под ногу камешек. Как же это? Несколько месяцев, безвозвратно канувших в небытие, кусок Кириной жизни, оторвавшийся и пролетевший мимо неё. Что происходило в это время? И почему ей не сказали о нём? Или нарочно подчистили память, заставили забыть нечто важное?
Что? Что? Что?
В груди тоненько задрожала необъяснимая тревога. Опять сердце бухает, и спина намокла от пота. Отчего-то подумалось, будто в тот таинственный промежуток времени случилось ужасное.
Интуиция? Или возвращаются воспоминания?
Образы ещё не оформились ‒ не ухватишь, не разберёшь. Но от них уже не по себе. Страх накатывает. А, может, слабость.
Возвращаться надо скорее.
Тропинка мелькала под ногами. Роща, свежая зелень, белые стволы берёз. А вот храм. Самый настоящий. С золочёными куполами. Над дверями ‒ барельефы ангелов. Застыли неподвижно и смотрят пустыми глазами. Один ‒ прямо перед собой. А у другого голова чуть наклонена. Уставился на Киру.
Всё равно же слеп. Всё равно же не видишь. Да и не существуешь ты. Не живой. Что там под светлой краской? Штукатурка, бетон, глина?
Кира его тоже не видит. Пелена перед глазами. И с каждым мгновением гуще.
Опутала, подхватила, поволокла.
Ну ведь уверяли же, что всё закончилось! Что никаких странных приступов теперь. И опять?
Глава 3. Родное и чужое
Наверное, пора привыкнуть. Отключилась в одном месте, очнулась совсем в другом. Сейчас, для разнообразия, в машине «Скорой помощи». Немного потряхивает, мотор тарахтит, потолок низко, и стены на расстоянии вытянутой руки, а рядом женщина в голубой с белыми полосками униформе.
‒ А-а, очухалась. Как зовут?
‒ Кира.
‒ А фамилия?
‒ Ратманова.
Проверку на вменяемость прошла. И память не отшибло окончательно. А ещё поняла: это был обычный обморок. Никаких полётов к свету в серебряном луче.
Врачиха тоже довольна. Заметно по лицу и большим чуть навыкате глазам. Ещё у неё пухлые щёки, светлые волосы, забранные в хвост и мягкий хоть и низковатый голос. Такая вся домашняя. Сразу возникают мысли о воспитательнице детского сада или мамаше большого семейства. Киру успокаивает её вид и добродушная наставительная болтовня.
‒ Ты лежи, лежи, не дёргайся. Сейчас-то чего подниматься? И больше не разгуливай одна. Если не до конца оправилась. После родов. Наверное, ещё и гемоглобин пониженный. Бледная такая.
Гемоглобин? Какой гемоглобин? Когда у Киры от одной фразы опять всё поплыло перед глазами.
‒ После родов? ‒ с трудом проговорила она.
Или не проговорила? Только хотела. Потому что врачиха точно не услышала, тарахтела дальше.
‒ Когда родила? Месяц назад? Или меньше? ‒ спрашивала и не дожидалась ответов.
Да Кира и не ответила бы. Она по-прежнему плыла в тумане какого-то нереального мира, соображалось плохо. Чужие слова пробивались к ней с трудом и потому теряли смысл ещё где-то на подходе. Звучали, но не воспринимались.
‒ Точнее, не совсем родила. Кесарили, да? По шву сразу видно.
Шву?
Неосознанным движением Кира одёрнула кофту.
Она думала, что это след от удара кинжалом. Странно ровный и низкий, но… Откуда ж ей знать, как должен правильно выглядеть шрам от ножевой раны в живот? Но тот, скорее всего давно зажил и бесследно исчез под воздействием исцеляющей магической силы. А это совсем-совсем другое. Совсем…
Предстать сумасшедшей и спросить прямо: «А вы точно знаете, что шов именно от подобной операции? От кесарева сечения. Вы уверены? Уверены на сто процентов?» Но услышать в ответ твёрдое «да» так страшно. С сомнениями спокойней. Как ни странно, в данной ситуации ‒ гораздо спокойней.
Всё-таки спросила. Но совсем про другое.
‒ А куда вы меня везёте?
Врачиха откликнулась охотно.
‒ Думаю, самое лучшее ‒ в городскую больницу. В гинекологию.
‒ Может, не надо? Я уже в порядке. Я бы лучше домой.
Но врачиха снисходительно хмыкнула.
‒ А как я потом объяснять буду, куда я по дороге больного дела? Мы ведь не такси всё-таки ‒ по домам развозить. А если тебе опять плохо станет? ‒ И категорично отрезала: ‒ Нет уж. В больницу. Там осмотрят, как следует, анализы возьмут. Мало ли. Мы ведь тебя из храма забрали. Я батюшке пообещала, что с тобой всё хорошо будет. А ты из больницы родным позвонишь. Пусть кто-нибудь за тобой придёт.
Позвонила Кира, конечно, папе, стараясь, чтобы голос звучал как можно спокойнее и беззаботнее, попросила приехать.
‒ Куда?
Назвала адрес, а потом хочешь не хочешь пришлось добавить:
‒ Это городская больница.
Папа услышал про больницу и испугался. Кира даже по тишине определила, воцарившейся в телефоне. Торопливо забормотала:
‒ Ты не волнуйся. Я цела и здорова. Со мной всё в порядке. Абсолютно всё в порядке.
Если не считать новости о том, что совсем недавно Кире делали операцию. Очень специфичную операцию.
Её действительно тщательно осмотрели, давление померяли и даже УЗИ сделали. Взяли клятвенное обещание, что, когда вернётся домой, она непременно сходит к врачу, сдаст анализы и всё такое. И уже не было смысла выспрашивать, стопроцентна ли уверенность, и спасительные сомнения растаяли снегом прошедшей зимы. И даже количество стёршихся из памяти месяцев, теперь воспринималось как ещё одно убедительное подтверждение.
Десять. Девять ‒ до, один ‒ после.