Эльвира Осетина – Три дракона для неглавной героини 1 (страница 57)
Тот пафос, с которым древние непременно излагали речь Аппия Клавдия, передался и многим поколениям современных исследователей. Ярким примером тому может служить речь М. Бюдингера, произнесенная на праздновании юбилея Высшей школы в Цюрихе: «Предостережением и одновременно выразительным символом является почтенная фигура старца (Аппия Клавдия. —
Не менее живописен и рассказ И. Г. Дройзена: «… теперь он (Аппий Клавдий. —
По словам В. Ине, «речь Аппия Клавдия была памятником славному времени, которое вызывало у последующих поколений чувство возвышенности»[788]. При этом В. Ине не ограничился общей морализаторской оценкой речи, но дал и оценку ее исторической достоверности. «Это была первая речь, содержание которой имело неоспоримую ценность. Вероятно, более поздние поколения римлян имели дословный текст речи, и Цицерон говорит о ней как о литературном произведении признанной подлинности. Если в действительности это не так, то все-таки можно поверить, что, по крайней мере, содержание речи и в целом ход мысли оратора были сохранены в семейном архиве Клавдиев точно»[789]. Таким образом, В. Ине хотя и ставил под сомнение полную аутентичность речи, донесенной до нас через «вторые руки», тем не менее не сомневался в общей ее направленности.
И даже Т. Моммзен, которого отличал весьма трезвый и критический взгляд на римскую историографию, занимал в данной связи аналогичную позицию и писал о том, что Аппий Клавдий своей «пламенной речью вдохнул в сердца более юного поколения непоколебимую энергию своей мощной натуры»[790].
В подобном же ключе высказывались и высказываются многие другие исследователи. При этом некоторые из них не только относятся к истории с речью Аппия Клавдия с доверием[791], но и отводят последней решающую роль в срыве переговоров между Пирром и римлянами[792].
Что же побудило Аппия Клавдия, старого и слепого человека, прийти в сенат и произнести речь против предлагаемых эпиротом условий мира, тем самым фактически выступив за продолжение войны?
Т. Франк считал, что Аппий Кладвий «был лидером популяров, империалистической парии в сенате»[793]. Впрочем, указаний на это в источниках нет.
Более подробно подобную точку зрения обосновал А. Пассерини. По его мнению, старая римская аристократия была сторонницей проведения экспансии в южном направлении. Конкретным выражением этого стало строительство знаменитой Аппиевой дороги[794]. Кроме того, А. Пассерини высказал еще одно интересное предположение: Аппий Клавдий должен был более других указывать на выгоды союза с Карфагеном, ибо политику дружбы с финикийцами Рим проводил с древнейших времен, унаследовав ее от этрусков[795].
Сходную мысль высказал и венгерский ученый Е. Ференци: наряду с пафосом, патриотизмом и морализаторством в речи Аппия Клавдия постулируется конкретный политический совет, а именно возобновление существовавшего с давних пор союза с Карфагеном[796].
К. Ломас также полагала, что Аппий Клавдий был «одним из немногих политиков, который отстаивал южное направление внешней политики Рима»[797].
Между тем ряд ученых, отрицая решающую роль выступления Аппия Клавдия в отказе от мирных предложений Пирра, указывал в качестве альтернативы ей на миссию карфагенского флотоводца Магона, приведшую к заключению римско-карфагенского договора[798]. Однако, поскольку миссия Магона состоялась после битвы при Аускуле, во время второго раунда переговоров Пирра с римлянами, от этой версии, на наш взгляд, все же следует отказаться. Думается, ближе всех к разрешению данной проблемы подошел Р. Шуберт. По его словам, «когда сенаторы в конце концов склонились к тому, чтобы дать Кинею отрицательный ответ, они уже твердо решили заключить мир с этрусками»[799]. С суждением Р. Шуберта согласился О. Гамбургер, который, в свою очередь, заметил, что заключение мира с этрусками позволяло римлянам использовать действовавшие против них войска в другом месте, а успехи Т. Корункания в Этрурии облегчили заключение этого мира[800]. Мы полностью разделяем такое мнение: речь Аппия Клавдия могла быть лишь внешним выражением причин отказа римлян от мирных условий Пирра, главная же причина крылась в заключении мира с этрусками и дополнительном наборе в римскую армию, что должно было значительно пополнить военный потенциал Рима. Кроме того, нельзя не учитывать и моральный фактор, на который указал Р. фон Скала: национальная гордость римлян могла также сильно противиться тому, чтобы позволить врагу-победителю диктовать условия мира в то время, когда Рим еще далеко не исчерпал свои ресурсы[801].
В итоге Пирру был дан следующий ответ: союз и дружба с ним будут заключены только тогда, когда он покинет территорию Италии. Пока же царь будет находиться здесь, он будет считаться врагом римского народа и война с ним будет продолжена (Plut. Pyrrh., 19; App. Samn., 10, 2; Eutrop., II, 14; Zon., VIII, 2). Как точно отметил Ж. Каркопино, римляне начали тогда исповедовать нечто подобное «доктрине Монро»[802].
Итак, этот ответ означал срыв переговоров, вину за что можно полностью возложить на римскую сторону. В результате Кинею не оставалось ничего другого, как вернуться в Тарент для обсуждения с Пирром условий римлян.
Что касается этого важного события и определения его места в переговорном процессе, то, как мы уже доказывали в главе, посвященной западной кампании Пирра, поход на Рим состоялся после посольства Фабриция и, соответственно, после первой неудачной миссии Кинея. Именно срыв мирных переговоров, в том числе по вине Аппия Клавдия, привел к эскалации военных действий со стороны эпирского царя и его походу на Рим.
Источники сообщают, что вторая миссия Кинея в Рим должна была состояться накануне или скорее всего после битвы при Аускуле. На этот раз инициатива исходила от Пирра. Что же заставило эпирского царя, испытавшего неудачу во время первого раунда переговоров с римлянами, решиться на второй?
В качестве побудительного мотива историческая традиция называет попытку отравления Пирра его собственным врачом и раскрытие этого замысла римскими консулами, одним из которых был Фабриций (Dion. Hal. Ant. Rom., XIX, 9–10; Plut. Pyrrh., 21; Gell. N. A., III, 8, 1–8; Zon., VIII, 6), причем Дионисий, Плутарх и Авл Геллий приводят тексты письма консулов Пирру. Он, якобы восхищенный этим благородным поступком римлян, и направил Кинея в Рим для возобновления переговоров.
Но так ли дело обстояло в действительности? Даже если подобный эпизод и имел место, то вряд ли он стал главным мотивом мирных инициатив эпирского царя. Думается, Пирр не мог отправиться на Сицилию, не урегулировав отношения с римлянами. Поэтому Киней и был во второй раз послан в Рим. Направляя туда Кинея, Пирр уже решил принять приглашение сицилийцев и переправиться на остров.
Однако существует еще одна версия, согласно которой второй поездке Кинея в Рим вновь предшествовала миссия Фабриция. Римляне, разбитые при Аускуле, были сломлены. В свою очередь Пирр, с одной стороны обеспокоенный ходом событий в Македонии, с другой — соблазненный открывающимися перспективами на Сицилии, также проявлял склонность к миру. О. Гамбургер считает, что приблизительно в марте 278 г. до н. э. Фабриций направился к Пирру и заключил с ним предварительный мир[803]. Здесь, как мы видим, немецкий историк попытался извлечь рациональное зерно из сомнительного (вследствие путаницы в хронологии) сообщения Юстина о том, что переговоры Фабриция происходили почти одновременно с миссией Магона (Just., XVIII, 2, 1). Вместе с тем оснований для подобного предположения слишком мало. Кроме того, едва ли римляне, которые год назад уже отказались от предложенного Пирром мира, вновь бы отважились на переговоры, даже несмотря на высокий авторитет Фабриция в глазах Пирра. По нашему убеждению, миссия Фабриция к Пирру состоялась один раз и имела место после битвы при Гераклее, хотя, конечно, это отнюдь не исключает того, что какие-то контакты (например, обмен письмами) между Пирром и Фабрицием могли иметь место и позже.
Подробности второй миссии Кинея для нас полностью неизвестны. Вполне вероятно, что как детали, так и сам факт проведения повторных переговоров скрывались римской историографией, стремившейся укрыть истинные причины срыва переговоров, которыми были миссия Магона и заключение римско-карфагенского союза. Все это и предопределило неудачу второго посольства Кинея. Существует мнение, что Пирр тогда повторил предложения, которые были сделаны им во время первой миссии Кинея: дружба с Римом и независимость Тарента[804].