Эльвира Еникеева – Клятва Гиппо Кратоса (страница 5)
– Ну, в какую тебе полицию? Ты, вон, мелкий совсем… Тебе сколько? Десять?
– Тринадцать, – обиделся Дункан. – А сама-то…
– Ну, вот! Я ж говорила. Всего на год меня старше, а ума вдвое меньше… И столько шуму из-за куцехвостой кунички, я не могу!..
– И вовсе я не куцехвостый! – буркнул Дункан, глядя, как незнакомка заливается смехом.
– Нет, куцехвостый, куцехвостый! Куцехвостик! – хохотала она.
– Неправда! У меня хвост пушистый… Только хвост и пушистый, – совсем сник он.
– Ты зачем такой шум в городе поднял? – уже серьезно спросила маленькая волчица, утирая слезы смеха. – Тебя даже в кабаках обсуждают…
– Кто?
– Зайцы!
– Кто-о-о?
– Да неважно… Дуралей! Мама не учила, что нельзя с острым играть?
– А сама-то…
– А моя мама… – начала бодро она и тут же повторила тише: – А моя мама… умерла. Но она хотела, чтоб я была настоящей леди. Языки знала. На фортепиано играла. Пела…
– И ты стала? – почему-то спросил Дункан.
– На фортепиано я играю. И я как бы леди, но как бы нет.
– Почему – нет?
– А вот много ты видел леди, которые по ночному городу таскаются с оружием и в маске?!
Дункан подумал немножко и сказал честно:
– Я вообще леди никогда не встречал.
Она коготком открыла налапники.
– Умеешь ты подлизаться… Ладно, беги.
Дункан потер лапки, но не спешил даже вставать.
– Ты не арестуешь меня? Не отдашь в лапы закона? Не…
– Ты всегда такой нудный? – досадливо поморщилась волчонок, усаживаясь прямо на землю с ним рядом. – Думаешь, я с этим законом дружу? Думаешь, мне охота подставлять своих?
– Своих? – повторил куница. – Кого?
– Я расскажу, если ты расскажешь о себе, – загадочно зашептала она, пододвигаясь ближе, так что ее губы касались его клочковатого меха. – И поклянешься, что все, о чем ты узнаешь сегодня ночью, останется между нами.
Дункан радостно закивал, подставляя круглое кремового цвета ушко.
– Да-да-да! Я клянусь, я…
– Как тебя зовут?
– Ой, я Дункан.
– А я Бекка. И я из тайной команды… – тут она пододвинулась совсем-совсем близко и еле слышно произнесла: – Кровавой Мэри.
Дункан даже вскрикнул, но только очень тихо – вдруг кто услышит? Но улица была также пустынна. По ней гулял только холодный ветер.
– Если ты готов шагнуть во тьму, если ты не боишься нырнуть в озера крови и испачкать шкурку – тогда я возьму тебя с собой, – продолжала Бекка. – Но только я должна знать… Где твоя семья? Это важно.
– Нигде, – вздохнул Дункан. – Я один. Раньше я жил с отцом… А недавно он умер.
– Тебя не забрали никуда? – изумилась Бекка.
– Ну… Никто вообще-то не знает, что его нет. Вернее, что я есть. Думают, нас обоих не стало, а я… Вот.
– Бедный Ду-Ду… – сочувственно проскулила Бекка. – Ну, теперь я точно тебя беру с собой… Нельзя такого обалдуя оставлять одного. Ты ж даже воровать толком не умеешь. Не то что…
Она неопределенно махнула лапкой и легко поднялась.
– Неважно! Идем!
Дункан пошел за ней.
– А мне тоже дадут такую маску, как у тебя? И сапоги?
– Конечно! Мы должны казаться незаметными и походить друг на друга.
– А ты всегда в маске ходишь?
– Конечно, нет. Это… Ну, что-то вроде униформы.
– Значит, я увижу твою мордочку?
Бекка обернулась.
– А зачем?
– Мне показалось, у тебя цвет шерсти… необычный, – смущенно признался Дункан. – Извини.
Бекка почему-то улыбнулась.
– Так и есть. Я покажу, но не здесь, ага?
Волчонок завернула за угол и поманил куницу за собой. Дункан послушно скользнул за ней. Бекка простучала еле слышно какую-то причудливую дробь по маленькой подвальной двери.
Из-за нее высунулась острая крысиная мордочка.
– Да?
– Передай Мэри, я обо всем позаботилась. Отзови наших.
– Понял тебя. Послать с тобой кого?
– Нет. Я не щенок. Справлюсь.
Она отошла от двери и протянула Дункану лапку.
– Сейчас пойдем к Мэри. Она добрая. Не со всеми, но добрая.
– Она живет здесь? – удивился Дункан.
– Нет, разумеется… Ее домик подальше отсюда… Лапы не устанут?
– Нет! – даже приосанился куница. – Я вообще сильный!
– Хорошо, – усмехнулась Бекка.
И две фигурки нырнули, как в бездонный омут, в таящую под лучами восходящего солнца темноту Механиксвилля.
Глава третья: Браслет Кровавой Мэри
Дом наполняла мертвенная, почти осязаемая тишина.