Эльвира Барякина – Невеста из империи Зла (страница 78)
Но с появлением Алекса вдруг оказалось, что многое вокруг устроено неправильно. Он не открывал ей глаза, он сам поначалу не очень понимал, что происходит. Просто они с Марикой, сами не желая того, взбаламутили тихую гладь советской системы, и на поверхность всплыли вопиющая ложь, бессердечие и бессмысленная агрессия государства против человека.
И как жить, если ты видишь все это? Единственное, что может спасти в таких случаях, — это слепая вера в правильность курса и непогрешимость руководителей.
«Эта вера как героин, — думал Алекс. — Отбери ее — и у человека будет ломка; оставь — и получишь медленную деградацию и смерть. Причем не только отдельных людей, но и вообще государства в целом».
Ведь неслучайно в СССР ненавидели всех, кто покушался на веру, — диссидентов, правозащитников, эмигрантов. Они лишали людей главного — иллюзии счастья. А за такие преступления не прощают.
И ничего нельзя сделать. И никому не поможешь. Оставалось только удивляться, как в таких условиях кто-то умудряется быть сильным, умным и добрым.
У Алекса тоже началась «ломка». «Кто я теперь? — думал он. — По паспорту — американец. По происхождению — помесь народов. По убеждениям… Да идите вы все к черту! Нет у меня никаких убеждений! Отдайте мне мою девочку! Все остальное не имеет ни малейшего значения!»
Целый месяц он провел в одиночестве дома. Сесть за диссертацию было выше его сил. В университет он не ходил, на приглашения друзей не отвечал. Слишком страшно было наткнуться на испуганно-любопытные расспросы и поздравления с тем, что ему наконец-то удалось сбежать из «Империи Зла». В США была своя героиновая вера, которая не допускала мысли, что там Алекс был гораздо счастливее, чем здесь, в Лос-Анджелесе.
Скомканные простыни, на которых они с Марикой засыпали, ее накрученное на голову полотенце, аромат ее крема для рук — у этого счастья было столько знамений и признаков!
Алекс миллион раз корил себя: надо было остаться в СССР! Преступником, нелегалом, беженцем — кем угодно, лишь бы быть вместе с Марикой. А он вместо этого взял и уехал.
Неужели с самого начала не было понятно, что «сделать все правильно» ему не удастся? Эти «правила» писались не им и не для него. И бесполезно было ждать от них какой-то разумности: мол, если сделать все по закону, то рано или поздно тебе воздастся. Никому ничего не воздастся! Никому!
Слава богу, что хоть мама ни о чем его не спрашивала. Каким-то внутренним чутьем она поняла, что пока Алекса надо оставить в покое. И все же она менялась в лице, видя, как он кидается к телевизору, когда начинали показывать что-нибудь о Советском Союзе.
Однажды Алекс застал, как она потихонечку заглядывает в ящик его стола, где он прятал фотографии Марики. Первой его реакцией было подбежать, вырвать их, закричать, что это непорядочно — лазить по чужим вещам. Но кое-как он сумел взять себя в руки.
Не замечая присутствия сына, мама смотрела на изображение девушки в светлом свитере.
Мамина жизнь была проста и понятна. У нее была хорошая работа, отношения с бойфрендом, сезонные распродажи и вера в выигрыш в лотерею. Она всей душой хотела помочь своему ребенку, ну да что она могла сделать?
— А пускай твоя Марика выедет в Западную Германию, — пыталась придумать она выход из ситуации. — Тебе туда виза не нужна, и вы запросто сможете встретиться.
Алекс только вздыхал:
— Мам, Марика не может выехать из страны без загранпаспорта.
— Ах да! — расстраивалась мама. — Я забыла. А что, если она подаст в суд на правительство? Ведь так можно и деньги выиграть и паспорт получить.
Советские реалии были для нее непостижимы.
«Бедная! Как она, должно быть, переживает за меня», — с грустной нежностью думал Алекс.
Нужно было как-то устраиваться в жизни, и до конца лета он проработал в банке. А с сентября ему предложили место преподавателя в колледже.
Алекс вновь начал ходить с Хесусом в спортзал, болтаться по друзьям и вечеринкам…
Появлялись и исчезали какие-то девушки. Почему-то они запоминались ему не лицами и словами, а какими-то деталями: расстегнувшимися сумками, запахом кондиционера в машине, следом от браслета на руке.
Все не то! Грубо, чересчур натянуто... Алекс понимал, что разучился быть милым и вежливым, но ничего не мог с собой поделать.
Он хотел видеть рядом с собой только одну женщину — ту, которой поразительно шла голубая курточка и чья родинка на шее была похожа на каплю шоколада.
Наступило лето 1985 года. Друзья и родные уже не спрашивали Алекса о его жене. Всем было ясно, что он больше никогда ее не увидит.
ГЛАВА 28. ТЫ НУЖНА МНЕ ЖИВОЙ
Жека Пряницкий как всегда устроился лучше всех.
Началось все с девушки по имени Наташа. Жеке вообще нравились женщины из серии «Нам не к лицу отсутствие попы», а тут еще оказалось, что Наташина мама работает в уголовном розыске, а папа служит дальнобойщиком-международником.
Пряницкий понял, что ему обязательно надо быть вхожим в столь ценный дом. Он начал издалека: водил Наташу на выставки собак, читал ей стихотворения Пушкина, писал на асфальте многометровое: «Я ТЕБЯ ЛЮБЛЮ!»
Разумеется, барышня не смогла устоять перед подобным напором. «Я тебя тоже!» — шепнула она после того, как Жека подарил ей плюшевого зайца размером с хорошего кабанчика.
Но самым большим испытанием для Пряницкого стало приглашение на смотрины: мама–следователь наконец-то решила, что подобная страсть достойна вознаграждения, и позвала Жеку на чай.
Пряницкий был готов ко всему: что его будут спрашивать о серьезности намерений, о планах на будущее, о резус-факторе… Но разговор за столом неожиданно перешел на интеллектуальное наследие В.И. Ленина.
— Ну он же четко сказал в «Как нам реорганизовать Рабкрин», что это противоречит самой идее марксизма! — горячился Наташин папа.
Мама смотрела на него тяжелым милицейским взглядом.
— Абсолютно неправильный подход! Вспомни речь на Втором съезде!
И самое страшное, что в спорах принимала участие вся семья, включая старенькую бабушку, Наташу и ее младших сестер.
Жека был в шоке. В институте он исправно посещал лекции по истории КПСС, но ему и в голову не приходило, что подобная мура может на что-нибудь сгодиться.
Целую неделю Жека ходил в библиотеку и читал Ильича. К следующей встрече с Наташиными родителями он был подготовлен лучше любого инструктора по идеологической работе. «Ну спрашивайте! — думал Пряницкий. — Я вам такое выдам — своих не узнаете!»
Во время очередного чаепития Жека непринужденно пересказал «Государство и революцию», блеснул текстами приветственных телеграмм и, подглядев под столом в шпаргалку, перечислил Апрельские тезисы. Надо ли говорить, что Наташа и ее родители были сражены наповал?
«Вот ведь создал господь безумную семейку! — подумал Жека, направляясь в туалет. — Делать им, что ли, нечего, как классиков марксизма-ленинизма изучать?»
Включив свет, он заперся в санузле и тут застыл, открыв рот. Увлечение хозяев творчеством Ленина объяснялось довольно прозаично: на полочке над унитазом стояло полное собрание сочинений вождя, постепенно употребляемое по назначению. Оказалось, что дефицит туалетной бумаги сказывался даже на семьях дальнобойщиков.
Впрочем, бдения в библиотеке не пропали для Жеки даром: Наташин папаня, Денис Давыдович, высоко оценил его знания. Все без исключения дальнобойщики регулярно проходили проверку на благонадежность, поэтому у Давыдыча отработался условный рефлекс — вставать по стойке «смирно», заслышав хоть что-то, касающееся идеологии.
Жека сразу смекнул, что его призвание — автомобильные перевозки. Во-первых, зарплата высокая, во-вторых, почти неограниченные возможности в спекуляции. Но самое главное — дальнобойщики ездили в загранкомандировки.
Наташин папа был не просто водилой, но еще и начальником. И Жека тут же принялся подбивать к нему клинья. Подластиться к старику оказалось не так уж и сложно. Давыдыч всю жизнь мечтал о сыне, а жена, как на грех, рожала одних девок. Да плюс теща. Да плюс кот Барсик, который в конце концов оказался кошкой Барсихой. Так что погрязший в бабье Давыдыч обрадовался Жеке, как родному.
Вскоре Пряницкий уже был полноправным членом автоколонны. А еще через восемь месяцев он впервые пересек государственную границу СССР.
Сначала были рейсы в Польшу и Чехословакию. Потом его выпустили в Финляндию. Жаль, что никто не сфотографировал, с какими глазами Жека ходил по славному городу Хельсинки!
У этих поганых капиталистов было все: сколько хочешь маек с надписями, глянцевых журналов, купальников и бензопил! А в СССР… Жека ничего не понимал: какого черта мы до сих пор строим коммунизм, когда он уже существует? Отъезжаешь немного от Выборга — и вот он, родимый!
— Первая поездка в капстраны — самая тяжелая, — усмехался, глядя на него, Давыдыч.
Жека брел за ним по улицам Хельсинки и совершенно не ощущал никакого счастья. Он так ждал этой поездки, так рвался за границу… И для чего? Только для того, чтобы обнаружить, что бывшая провинция Российской империи бьет СССР по всем пунктам, кроме войны и космоса?
Вечером они с Давыдычем забрались в кабину МАЗа и раздавили бутылочку беленькой.
— Ответьте вы мне Христа ради: почему??? — расчувствовался Жека.
Давыдыч смотрел на него, пряча под усами улыбку: