Эльвира Барякина – Князь советский (страница 41)
Лубянку лихорадило: сверху пришел приказ о необходимости чисток – мол, надо выявить, кто из сотрудников ОГПУ не желает активно бороться с контрреволюцией.
То же самое происходило на всех предприятиях. В стране не было ни одной успешной отрасли, и директора, не дожидаясь собственного «шахтинского дела», брали инициативу в свои руки. Ведь раз у них ничего не получается, значит, кто-то саботирует их работу!
Чистка в ОГПУ еще не была назначена, но Галины приятельницы из канцелярии спешно выкидывали иностранные журналы мод, конфискованные у нэпманов, и прятали все, что могло изобличить их тягу к буржуазной жизни. Никаких больше открыток с заграничными артистами, никакого вязания на рабочем месте, никакой болтовни на тему «как сделать перманент в домашних условиях». Чекисты ходили на службу отутюженные и молодцеватые, и все их разговоры сводились к осуждению врагов и поддержке линии партии.
Секретарша Этери Багратовна шепнула Гале, что Драхенблют каждый день получает целые пачки анонимных доносов. Из-за страха перед увольнением чекисты принялись закладывать коллег, которые могли навредить им во время чистки. Личные дела сотрудников ОГПУ росли, как на дрожжах: каждого можно было поймать на преступлении – один линейку стащил с работы, другой незаконно получил путевку, третий – однажды высказался в поддержку оппозиции.
Галя зашла к Алову и увидела, что тот сидит на подоконнике и мажет электрические лампочки лаком для ногтей. По комнате расползался удушливый запах растворителя.
Алов недовольно покосился на Галю.
– Ну, чего уставилась? Я лампочки из нашего коридора подписываю. А то их все время кто-то вывинчивает, а взамен ставит старые, перегоревшие. Завхоз уже пообещал докладную на нас написать.
Галя покосилась на полдюжины лампочек с кроваво-красной надписью: «Украдено в ОГПУ».
– А лак у тебя откуда?
– Диана Михайловна дала: «их сиятельства» устроили общее собрание и постановили, что больше не будут красить ногти. Что у тебя нового?
Галя рассказала о том, что в помещение «Московской саванны» въехала общественная организация «Лига времени». Ее члены, тощие и заморенные студенты, «научно организовывали свой труд», старались не опаздывать и везде ходили с книжечками, куда записывали по часам, что они делали.
– Рогов больше не вспоминал о Купиной? – перебил Алов.
– Нет, ни разу.
– А жаль! Тебе бы, чижик, заговор какой раскрыть… А то придет время чистки, а ты даже предъявить ничего не сможешь. Ты повнимательней приглядывайся к своим иностранцам, ладно?
Галя перепугалась: еще не хватало, чтобы Алов заставлял ее наговаривать на Клима!
Он внимательно посмотрел на нее:
– Ну чего ты кислая такая? Тебя твой Рогов не обижает?
– Нет, бог с тобой! – Галя поспешно сменила тему: – Я насчет Таты… Она хочет поступить в художественный интернат в Ленинграде, но ей нужно направление от профсоюза. Ты не поможешь?
Она показала Алову рисунки дочери, и тот аж удивился:
– И в кого она такая уродилась? Я, конечно, поговорю с профкомом… А вы скучать друг по дружке не будете?
– Будем, конечно! Но что не сделаешь ради ребенка?
Алов положил ей руку на плечо, и Галя вздрогнула: неужели он сейчас к ней полезет? Ох, только не это!
– Ты не обижайся, ради бога, но нам надо прекратить личные отношения, – помявшись, сказал Алов. – Пойми меня правильно: я хорошо к тебе отношусь, но сейчас просто не время. Скоро у нас начнутся чистки, и придраться могут к чему угодно. Глупо вылетать со службы за низкий моральный уровень, правда?
От радости и облегчения Галя чуть не заплакала.
– Я все понимаю.
Алов сам растрогался.
– Мы с тобой, чижик, строим новую жизнь и у нас все должно быть не так, как раньше.
Галя вылетела от него, как на крыльях. Слава богу, отвязался… А если и с Татой все сложится, будет вообще замечательно!
Внутренний двор был залит весенним солнышком, а под забором желтели цветы мать-и-мачехи, похожие на рассыпанные пуговицы.
– Привет! – поздоровался с Галей Ибрагим.
У ворот внутренней тюрьмы стоял уже не один, а три автомобиля-«воронка». Дверца одного из них была густо измазана кровью.
– Погода-то какая чудесная! – весело воскликнул Ибрагим. – Скоро на речку пойдем – загорать-купаться будем!
Он привинтил брезентовый шланг к торчащему из земли крану и принялся поливать машину.
Галя торопливо пошла прочь. Не надо думать о «воронках» и людях, попавших в них прошлой ночью! Наверное, это были какие-то спекулянты, и ее с Климом все это не касалось.
В прошлой жизни Вайнштейн наверняка был жрецом, причем высшего ранга. Он всерьез принялся за мое обращение в коммунистическую веру, и мы с ним подолгу беседуем на «богословские темы».
Уклоняться я не смею: для меня очень важно вновь стать одним из «дружественных журналистов», потому что им будут предоставляться особые материалы во время Шахтинского процесса.
Вайнштейн утверждает, что в молодости он был романтиком и считал, что цензура и вранье в газетах – это однозначное зло. Но со временем его взгляды переменились.
– Вы уж определитесь, что вам нужно: результат или борьба за принципы как таковые, – посмеивается он надо мной. – Перед Советским Союзом стоит задача: нам надо перетащить сто пятьдесят миллионов человек из средневековья в современность. Народ у нас темный, и все ваши «неотъемлемые человеческие права» – это для него пустой звук. С ним надо разговаривать на его языке – и тогда он поймет вас.
– И что же это за язык? – недоумеваю я.
– Пословицы, поговорки, заклинания и молитвы. Нам нужно объединить народ и заставить его работать бесплатно. Не потому что мы жадные, а потому что у государства нет денег, и они ни откуда не появятся до тех пор, пока мы не построим собственную промышленность.
По словам Вайнштейна чистки, которые проходят по всей стране, – это ритуальное очищение перед великим подвигом индустриализации. Так в старину ходили в битву: сначала пост, молитва и покаяние, а потом мужички несутся с кольем на врага в полной уверенностью, что с ними Бог. И нередко побеждают, потому что сила духа – это великое оружие.
– Если цензура исчезнет и в газетах будут писать правду, то что мы получим в результате? – спрашивает меня Вайнштейн, пряча хитрую улыбку в бороду.
Я вынужден признать, что мы получим массовое недовольство.
– И как ваша правда поможет нам решить проблему индустриализации? Неужели вы хотите, чтобы Россия вновь окунулась в кровавый хаос? Нет, дорогой мистер Рогов, мы пойдем другим путем!
Впрочем, этот «другой путь» тоже не блещет гуманностью. Советские газеты буквально нашпигованы требованиями «уничтожить паразитов», «раздавить гадину», «вырвать жало» и т. п. Враги (вернее те, кого большевики объявили врагами) начисто лишаются человеческих черт: этих «нелюдей» не надо жалеть – потому что это «отродье», «охвостье» и «труха, которой нет места в нашей жизни». Собственно, их и не жалеют.
По заданию Оуэна я регулярно хожу на очистительные партсобрания. Все они сопряжены со странным массовым явлением: люди каются в грехах, которые они вовсе не могли совершить.
Вероятно, Вайнштейн прав: тут не обходится без бытовой магии и суеверий. Многим кажется, что
Все это происходит потому, что люди совершенно потерялись. Достоверной информации ни о чем нет, все решения о судьбах страны принимаются тайно – где-то в высших сферах, а тебе остается только молиться, чтобы божественная молния не ударила лично тебя и твоих близких.
Я отчасти согласен с Вайнштейном: правда бывает разрушительной, но в человеке нельзя убить стремление познать правду. Если он не в состоянии до нее докопаться, он начинает придумывать небылицы, а от этого проблемы не решаются. Все это сравнимо с открытой раной, которую можно почистить и зашить, и с жутким нагноением, скрытым глубоко внутри.
Я пытаюсь объяснить Вайнштейну, что последнее гораздо опаснее, но он лишь укоризненно качает головой:
– Это неправильная аналогия. Мы несемся в скором поезде, потому что нам надо догнать передовые капиталистические страны. Нам некогда останавливаться, наша задача – так отладить государственную машину, чтобы она без сбоев перерабатывала топливо и крутила колеса.
– Топливо – это люди? – уточняю я.
Но Вайнштейна мало занимает этот вопрос. Глаза его горят, а тонкие смуглые пальцы сплетаются в замок.
– Вы, иностранные журналисты, можете либо помочь нам сделать великий рывок в будущее, либо подкинуть нам песок в смазку. Мы его, конечно, перемелем, но подумайте – что вам за радость от того, что наша страна будет и дальше прозябать на задворках Европы? Неужели вы действительно желаете нам зла?
– Нет, не желаем, – отвечаю я, и лицо Вайнштейна озаряет сияющая улыбка.
– Это замечательно! Тогда не надо заострять внимание на наших недостатках. Пусть ваши читатели полюбят нас – это единственное, чего мы хотим от Запада. А если вы будете сеять в людях презрение и ненависть, дело кончится новой войной. Разве вы хотите войны?
Если я когда-нибудь встречусь с товарищем Сталиным, я обязательно намекну ему, что Вайнштейна надо поставить патриархом новой большевистской церкви Пролетарского Святого Духа. Из него выйдет выдающийся пастырь.