Эльвира Барякина – Аргентинец (страница 10)

Софья Карловна схватилась за сердце.

– Что вы задумали?

– Алкоголь – это единственная твёрдая валюта в стране, – отозвалась Нина. – Представляете, сколько еды мы сможем выменять на одну бутылку шампанского?

– Вас посадят!

– Пусть сначала поймают.

Провожая брата, Нина перекрестила его. Каждый раз, когда они выходили на улицу, у неё было чувство, будто они спускаются в шахту, где в любой момент может случиться обвал или взрыв газа. По городу бродили шайки красногвардейцев, которые считали, что приставать к прохожим – это и есть классовая борьба. Жаловаться на хулиганов было бесполезно – власть всегда была на их стороне.

Софья Карловна всё ещё стояла в библиотеке у занесённого снегом окна.

– Ваш прежний кавалер, господин Фомин, превратил вас в торговку, – произнесла она, не поворачивая головы. – Я думала, что это самое страшное, что может произойти, но я ошибалась. Вы связались с Роговым и уже готовы стать преступницей. Я должна вам кое-что рассказать о нём. Думаете, от чего умерла его мать? От аборта. Она связалась с гвардейским поручиком, забеременела и попыталась скрыть это от мужа. Надеюсь, вы понимаете, как это сказалось на нравственности её сына?

Нина до боли сцепила руки. «Софья Карловна – мать Володи, – напомнила она себе. – А ему я обязана всем, что у меня есть».

– Что вы нашли в этом Рогове? – печально спросила графиня.

– Вы меня не любите за то, кто я есть, а он любит, – отозвалась Нина.

3

С улицы послышался шорох, и изморозь на внутреннем стекле вспыхнула. Перед тем как войти в дом, Клим всегда «откапывал солнце» для Нины.

Она бросилась в прихожую, вся трепеща от радости. Клим и Жора вошли – раскрасневшиеся, пахнущие морозом, – и Нина тут же повела их в подвал.

Клим оглядел покрытую инеем кирпичную кладку.

– Когда-то я работал у археологов в пустыне, там мы искали битые горшки и древние скелеты. Искать вино гораздо интересней.

Нина раздобыла у дворника пару кувалд, и Клим с Жорой принялись ломать стену. Грохот стоял такой, что казалось, рушится всё здание. Наконец кирпичи повалились на цементный пол.

На запылённых стеллажах стояли ряды бутылок. Огонёк фонаря множился на матово поблёскивающих стеклянных боках.

– Вот это да! – присвистнул Жора.

Дрожа от холода и нетерпения, Нина читала этикетки: шампанское от Moёt & Chandon, от G. H. Mumm, от Louis Roederer…

Клим обнял Нину.

– Софья Карловна говорит, что мы преступники, – сказала она.

– Ты ещё не слышала, что о нас говорит Любочка! – рассмеялся он. – Она считает нас дураками, которые проворонили папенькино наследство.

– А ты и вправду ни о чём не жалеешь?

– Жалею. Мне надо было приехать намного раньше и не отдавать тебя никаким графьям.

4

Вечером Клим и Жора вернулись с двумя корзинами добычи. Нина не верила своим глазам: копчёная колбаса, апельсины, шоколад…

Софья Карловна долго ворчала, что это возмутительно – устраивать пиршество, когда многие люди по-настоящему голодают, – но Клим соблазнил её рюмочкой ликёра.

– Я помню эту бутылку! – воскликнула старая графиня. – Настоящий монастырский бенедиктин, я привезла его из Нормандии. Видите, на этикетке «D.O.M.»? Это значит «Deo Optimo Maximo» – «Господу, благому и великому». Такой напиток на коленях надо пить, а вы его стаканами лакаете!

Но вскоре и она порозовела и раздобрилась.

– Пейте, милая, – говорила она, подливая Нине красного вина. – Бургундское, конечно, полагается пить с сыром «Эпуас», но что ж делать, если его нет? Пейте, потому что вам больше никогда не доведётся попробовать вино, которое так любили д’Артаньян с Арамисом.

Глава 5. Вторжение

1

Доктор Саблин не участвовал в забастовке. Каждый день он шёл в Мартыновскую больницу, надевал халат и – когда при электричестве, когда при свете керосинок – делал операции.

Октябрьский переворот совершенно выбил его из колеи. Всё, что раньше считалось правильным, оказалось контрреволюционным: быть богатым – плохо, защищать страну – глупо, грабить – полезно для блага народа. Врагов государства вычисляли по фетровым шляпам и чистым ногтям.

– Советская городская управа проелась, – как-то сказал ему Антон Эмильевич. – Казна пуста, а на все запросы Петроград отвечает, что надо изыскивать средства на местах. Скоро начнутся конфискации.

– Откуда вы знаете? – изумился Саблин.

Антон Эмильевич показал ему отпечатанное на машинке постановление о необходимости изъять собственность у буржуев.

– Вот, прислали нам в редакцию и велели опубликовать.

Что делать? Как ко всему этому относиться? Душа вопиет, протестует, но ведь русский народ принял большевиков. Или это только кажется, что принял?

Учредительное собрание разогнали. Оппозиционные забастовки и демонстрации были полностью запрещены. На своих митингах большевики кричали о полном равенстве и общественной собственности на средства производства: «От каждого – по способностям, каждому – по потребностям!» Ведь это законы первобытного племени!

Самое удивительное – вместо того чтобы протестовать, город молился: в праздник Сретения Господня крестный ход шёл от кафедрального собора до Новобазарной площади. Саблин, сняв шапку, в оцепенении смотрел на дышащую паром двухвёрстную толпу. Хоругви колыхались, снег визжал под тысячами ног. Пленные австрийцы – ещё более жалкие, чем всегда, – подходили и просили хлеба:

– Христоратти… Христоратти…

По всем церквам шли молебны об умирении страстей, и тут же анафема «творящим беззакония и гонителям веры и Церкви Православной»: большевики объявили религию опиумом для народа.

Международные новости Саблин узнавал от Любочки: немцы требовали от России значительных территориальных уступок и контрибуцию, а в противном случае обещали наступление. Но в Кремле посчитали это пустыми угрозами, и нарком по иностранным делам Лев Троцкий приказал армию распустить, мира не подписывать и ждать, пока германский пролетариат скинет жадного кайзера.

– Будет оккупация… – повторял Саблин и пытался предугадать, что в таком случае надлежит делать честному человеку.

2

Саблин поднялся на крыльцо и отряхнул валенки от снега. Дверь ему открыл Клим – он тоже только что вернулся домой.

– Как дела в больнице? – спросил он, весело глядя на доктора.

Саблин буркнул что-то неразборчивое. Любочка не вышла его встречать. Опять где-то загуляла?

Клим вытащил из внутреннего кармана пальто бутылку шампанского и поставил её на тумбочку под зеркалом.

– Это вам гостинец.

Саблин посмотрел на него в изумлении.

– Откуда вы её взяли?

– Нашёл клад.

Кажется, Клим был слегка пьян. Он был единственным, кто не воспринимал ситуацию всерьёз, и его беспечность раздражала Саблина. Ведь это ненормально – в такие времена крутить роман со вдовой офицера! На что они надеются? На что собираются жить?

Заслышав стук в дверь, Клим и доктор переглянулись.

– Это, наверное, Любочка, – сказал Саблин и открыл замок.

Но вместо неё на пороге появились вооружённые люди.

– Мы Комитет голодных, – хмуро представился высокий сутулый молодой человек в медном пенсне. – Все классово чуждые дома обыскиваются на предмет оружия, спиртного и прочих излишков.

Прихожая наполнилась безмордой суетливой толпой. Захлопали дверцы, заскрипели выдвигаемые ящики, повалились на пол сапожные щётки и обувные рожки.

– По какому праву? – завопил Саблин, но тут же осёкся, когда главарь разбойников ткнул ему в лицо револьвер.

– Ты врач? Спирт, морфий, кокаин имеются?

У него было бледное лицо и искривлённый, будто иссушенный нос. Движения порывисты, зрачки расширены, на лбу – крупные капли пота.

«Наркоман, – в ужасе подумал Саблин. – Такой убьёт и не поморщится».