Элси Сильвер – Беспомощный (страница 19)

Я даже не хочу об этом думать. Я хочу засунуть его в тот же угол, где я держу свою сестру Дженни. Но это не работает. Моя психологическая игра сейчас — дерьмо, что я доказывал снова и снова на льду в последнее время.

Годы непрерывной спортивной терапии, чтобы отточить мой разум, чтобы справиться с давлением моего положения, и все это рушится одним быстрым ударом в основание. Эти навязчивые мысли, похожие на виноградную лозу, подкрадываются и грозят задушить меня.

Я попытался сделать упражнение, которое всегда работало для меня. Четыре секунды — это все, что я даю себе, чтобы подумать о темных мыслях. Я впитываю их, но только четыре секунды. После этого я переключаюсь на представление себя, надирающего задницы, играющего как можно лучше и совершающего сейв, достойный лучших моментов. А затем я думаю о чем-то совершенно другом.

Всего четыре секунды страха, грусти или сомнений. Четыре секунды безумия. Это все, что я позволю.

Но больше нет. Прямо сейчас я сижу с этими темными мыслями, как будто они старый друг.

Я толкаюсь, чтобы сесть, подушечки моих пальцев погружаются в слишком мягкий матрас. Когда мы приехали, в доме было тихо. Каждый прятался по своим углам, чтобы справиться с этим по-своему.

У Ретта есть Саммер.

У Кейда есть Уилла.

У Вайолет есть Коул.

Кажется, у каждого Итона есть кто-то, на кого можно опереться. Кроме меня. И Харви. Вот почему я так долго здесь. Я не могу смириться с мыслью о том, чтобы оставить его совсем одного в этом доме после того, как он убедился, что я не совсем одинок в подростковом возрасте.

Все, о ком я заботился в жизни, так или иначе остались во мне — теперь это часть моей персоны. Я не могу контролировать, кто уходит, но я могу контролировать все остальное до такой степени, что моя тревога не калечит меня.

Но это? Это опустошает меня, и я не могу контролировать дерьмо.

— Блядь! — реву я, как раз поворачиваясь и ударяя кулаком по обоям гипсокартона рядом со мной.

Низкий, всхлипывающий звук вырывается из моих легких, когда боль пронзает костяшки пальцев. Я пожимаю руку и внутренне ругаю себя. Сколько мне, черт возьми, лет? Бью стену, как разъяренный маленький подросток.

Моя дверь распахивается, и стройная фигура Слоан вырисовывается в открытом дверном проеме.

— Джас? — Она звучит паникующей, немного задыхающейся, как будто она сюда прибежала.

— Я в порядке. Стена — нет, но я ее заделаю.

— Ты врезался в стену?

Я стону и снова пожимаю руку.

— Иди спать, Слоан.

Мне не хочется разговаривать. И я устал беспокоиться. Прямо сейчас Слоан — это еще одна вещь, о которой я беспокоюсь.

Не только потому, что она бросила своего жениха практически у алтаря, но и потому, что я глубоко удовлетворен, что она это сделала. Слишком удовлетворен. Последнее, что нужно Слоан, — это чтобы я пересек эту черту.

Но она не облегчает задачу. Потому что она полностью игнорирует то, что я ей говорю, и ходит по моей комнате босиком по гладкому дереву.

Жаль, что она не игнорировала других придурков, когда они говорили ей, что делать. Выйти замуж за какого-то придурка, чтобы заключить деловую сделку.

Оставить свою работу — свою страсть — чтобы спланировать свадьбу.

Это все такая чушь.

Дикая девчонка, которую я знал, показала бы им язык и продолжила бы жить своей жизнью. Так что я не могу не быть немного удовлетворенным, что она идет в мою ванную комнату, бормоча что-то о «тупых парнях», прежде чем вернуться с теплой, мокрой мочалкой.

Она возвращается и встает прямо между моих колен, все еще в моей майке.

Мой член твердеет от этого зрелища. Серебристый лунный свет подчеркивает мерцание ткани, и мои глаза цепляются за подол, который падает до середины бедра.

Мои пальцы дергаются, как будто у них есть собственный разум.

Как будто им нравится исследовать этот подол. Аккуратно поднимите его и посмотрите, что под ним. Стирая и разрушая годы дружбы по ходу дела.

Тем не менее, есть часть меня, которая хочет стереть все, где этот придурок Вудкок мог ее коснуться. Должен иметь ее.

Он ее не заслуживает.

— Протяни, Жерве. — Ее голос мягкий и успокаивающий. Сонный и каким-то образом смиренный. Достаточно одного взгляда на цифровые часы на моем прикроватном столике, чтобы понять, что она только что заснула.

Если она вообще заснула.

Ревность и вина кружатся в моем животе.

— Я в порядке. Возвращайся в постель.

Она выгибает бедро, заставляя мою майку сползать выше с этой стороны.

Это совсем не помогает моим блуждающим глазам.

Моя рука даже больше не болит. Все, о чем я могу думать, это как залезть под ткань и сформировать мягкий изгиб ее талии. Проследить маленькую ямочку по обе стороны ее позвоночника чуть выше бедер.

Каждая часть Слоан подтянута и сильна. Длинная и стройная. Она как кусок бледного мрамора, который годами вытачивали до совершенства.

— Рука. Сейчас.

Я моргаю, слегка откидываясь назад. Я слишком взволнован, и ни один из нас не надел достаточно одежды для этого взаимодействия. Но выражение ее лица не оставляет места для споров. Скрежеща зубами, я протягиваю ей правую руку и шиплю, когда мокрая ткань прижимается к моим костяшкам.

— Идиот, — бормочет она, осторожно касаясь каждой кромки каждого пальца и держа мое запястье с нежностью, которая кажется незнакомой во многих отношениях.

Потому что, хотя я и занимаюсь сексом с женщинами, я держу это очень лично. Отдельно от любой другой части моей жизни. Работа и семья никогда не пересекаются. И это не... личное. Я позаботился, чтобы это было не так. Потому что привязываться больно, и найти кого-то, к кому можно привязаться, кому я могу доверять на этом этапе моей карьеры, кажется совершенно невозможным.

— Ух ты. Очень успокаивает. Тебе следовало стать медсестрой.

Я вижу полоску улыбки на ее губах, когда занавес светлых волос падает на ее лицо.

— Нет, тебе следовало. Ты был потрясающим в уходе за моими ногами.

Ее ноги.

Я опускаю взгляд вниз по ее ногам к полу и вспоминаю те дни. Волдыри. Покраснение. Опухоль.

Я продолжал возвращаться, чтобы помочь ей, даже когда она не просила меня об этом. Хотя мне говорили не делать этого. Оглядываясь назад, это была одна из тех ночей, когда я впервые увидел Слоан как женщину, а не маленькую светловолосую девочку на ранчо. Кузину. Друга.

Это произошло, когда я растирал ее больные ноги и провел большим пальцем по ее стопе. Ее голова откинулась на подушки на ее плюшевом кремовом диване, и открытая колонна ее горла поймала теплый свет торшера позади нее так, что я замер. Тени играли на ее ключицах. Ее щеки стали розовыми.

Стон, сорвавшийся с ее губ, заставил меня неловко поерзать в джинсах.

После этого я перестал тереть ей ноги.

Я понял, что она совсем не маленькая девочка. И я хотел того, чего не мог получить.

Но она была еще молода и только начинала жить самостоятельно.

Ей нужен был друг. И вскоре у нее появился парень, и корабль отплыл. С нашей разницей в возрасте, близкими родственными отношениями, ее отцом... было слишком много связей, слишком много сложностей.

Слишком много страха, что я могу ее потерять.

Не то чтобы я в любом случае подчинил ее себе. Но время от времени я ловил себя на том, что вижу сны. Или ее лицо всплывало в моем сознании, когда я принимал душ, пока моя рука обхватывала—

— Вот. Теперь ложись и дай высохнуть.

Ее ладонь приземляется на середину моей груди и толкает меня назад в кровать, ее голые ноги прижимаются к внутренней стороне моих коленей, когда она это делает.

Так много людей смотрят на меня, как на кубик Рубика, который они не могут собрать. Мои цвета все перепутаны и не на той стороне, но Слоан не волнует, что я неряшливый. Она никогда не смотрела на меня так, будто мне нужно что-то починить. Она всегда выглядела так, как сейчас.

Нежная и поддерживающая.

Когда ее взгляд опускается на мой голый торс, обводя контуры моих темных татуировок, комфорт момента становится интимным.

Ее выдох резкий в тихой комнате, прежде чем ее взгляд цепляется за мои боксеры и перемещается туда, где ее голые ноги прижимаются к внутри моих. Мой взгляд цепляется за ее губы, наблюдая, как они распахиваются от удивления. Как будто она была так занята уходом за мной, что не заметила, что мы оба были раздеты.