Элой Морено – Зеленая гелевая ручка (страница 27)

Меня окликнул мужчина лет пятидесяти, коренастый, в черном костюме и с седыми волосами. Его сопровождали двое, не хватало только одного – меня. Я оглянулся в поисках замены, но так и не увидел никого, даже Реби.

Все трое подтолкнули меня в сторону гроба.

– Раз, два и… три!

Мы слаженно подняли Рохелио вверх. Я перестал искать Реби и стал действовать наоборот: прятаться. Прятаться за гробом, прятаться от взглядов, особенно от ее взгляда. Мы вышли из дома, прошли несколько метров, и, когда уже оказались на улице, направившись к церкви, я увидел ее. Она тоже увидела меня, и по ее глазам я понял, что она искала меня. Я заметил, что она была готова подойти ко мне, вырвать меня из-под гроба, оставив его висящим в воздухе.

Мать схватила ее крепко за руку, успев вовремя остановить. Но позже уже не смогла, позже уже никто не мог остановить ее… всякий раз, когда я вспоминаю тот момент…

Я шел в тот день, как иду сейчас: один, с ношей на плечах, неторопливой и грустной походкой, едва переставляя ноги, в которых совсем не осталось сил.

Я не мог оторвать глаз от земли, я прошел десятки метров, совсем не узнавая их. Я позволил себе забыть обо всем. Казалось, что церковь была так далеко… а я был таким одиноким…

О том, что мы приближаемся, я мог догадаться только по шепоту людей, по приглушенным шорохам. Вся деревня была там, перед церковью: местные пьянчужки, старики со старушками, одетые исключительно в черное монашки, близкая и дальняя родня, чьи-то бегающие дети, лающие собаки… и священник. И, конечно же, да простит меня усопший за такие слова, главный герой – центр притяжения всех взглядов.

Мы вошли, и за нами проследовали родственники.

Тишина.

Мы вошли вчетвером – или все-таки впятером – в окружении людей, занявших первые ряды в церкви, чтобы поставить гроб на специальный постамент.

Я снова попытался найти взглядом Реби. Она сидела в последнем ряду, издалека глядя на меня, прямо в глаза. По проходу сбоку я подошел к ней и сел рядом. Упреков не было.

Тишина.

Священник встал перед аналоем, медленно поднял голову, оглядел присутствующих и перешел сразу к делу:

– В очередной раз смерть родственника и друга собрала нас всех вместе, чтобы помолиться и сказать ему последнее «прости». Потеря любимого человека – это тяжелый удар, который наносит нам жизнь. Нам не хотелось бы расставаться с ним, поэтому данное прощание столь печально и болезненно. Для нас, верующих, пред лицом смерти всегда светит луч надежды и утешения. Это происходит потому, что мы верим в Бога, который страдал и умер, но прежде всего, мы верим в Бога, который воскрес и теперь живет рядом с нами.

Речь продолжалась еще несколько минут, пока слова «помолимся же, братья и сестры» не заставили Реби, родителей Реби, пожилую сеньору, страдающую от жуткого артроза, верующих, неверующих, старика с тростью и одного из тех мужчин, что надорвал себе спину под тяжестью гроба, встать, чтобы затем снова сесть и слушать дальше.

Священник продолжил:

– Господь не дает нам объяснений о таинстве смерти, мы почти ничего не знаем об этом. Но знаем, сколько сделал он для нас при жизни. Он сам хотел умереть, как умираем мы… И это лучший урок, который он мог преподать нам, чтобы развеять наши страхи перед печальной реальностью смерти…

Он говорил и говорил, и я, как и большинство присутствующих – за исключением Реби, в чем была главная проблема – давно абстрагировался от происходящего.

Я занялся рассматриванием чужих голов и тел, думая о своем и лишь изредка обращая внимание на монолог.

– Свет проведет вас по пути надежды… Христианин – это паломник, идущий к определенной цели… Тот, кто хочет спасти свою жизнь, потеряет ее, но тот, кто потеряет свою жизнь ради меня, обретет ее…

После бесконечных приседаний вверх и вниз, от которых еще больше начали хрустеть кости всех присутствующих, после всех прослушанных, но неуслышанных слов проповеди, которые повторялись и повторялись, как заезженная пластинка, меня вдруг разбудило ворчание. Я встрепенулся, предчувствуя бурю. Я взял ее за руку, и она отдернула ее, я посмотрел ей в глаза и увидел в них бушевавший огонь. Мне стало страшно.

Я не виню ее. Виноваты были целиком и полностью они: он и Он, оба. Один – потому что считал, будто знает, что думает Он. Другой – потому что никогда не был рядом, никогда ничего не говорил, никогда даже не приходил посмотреть, как тут всем живется. Виноваты были они, а не Реби. Они были безответственными. Реби – просто расстроенной.

Священник углубился в христианские обобщения, не понимая, не зная, не поинтересовавшись о том, кто лежал перед ним в гробу. После прочтения нескольких цитат из Евангелия пришла череда фраз, которые привели к катастрофе.

– …он умер и воскрес за нас, мы уповаем на Тебя, Господи… на Иисуса Христа, Господа нашего. Не бойся, Рохелио, Христос умер за тебя, и в Его Воскресении ты был спасен. Господь защищал тебя при жизни, вот почему… Молимся… Тебе, Отче, мы вверяем душу брата нашего Рохелио с твердой надеждой на то… Мы благодарим тебя за все дары, которыми Ты одарил его на протяжении жизни… Но Господь не сказал последнего слова. Наоборот, его последними словами были не «умер», а «живи, живи вечно!» Смерть – это всего лишь прощание с бренной жизнью. Он ждет нашего брата Рохелио с распростертыми объятиями, чтобы он продолжил там, в Раю, счастливую жизнь вместе со своей семьей, женой и друзьями.

– Нет, только не вместе с его женой!

Вся церковь погрузилась в тяжелое молчание. Все вокруг смолкло. Смолкли церковные лавки, деревянные статуи ангелов, золотые украшения. Смолкли цветные витражи только для того, чтобы услышать Реби, вскочившую с места и начавшую, как вулкан, выплескивать наружу все, что так долго копилось внутри:

– Этот человек, о котором вы тут говорите, был не более чем уродом, жестоко избивавшим мою тетю! Моя тетя умерла и была похоронена с одним глазом только потому, что второй он выбил ей пряжкой от своего ремня! Этот человек потратил всю свою жизнь на алкоголь, сигареты и шлюх, после которых он возвращался домой и начинал издеваться над своей женой. Вы знали об этом? – она остановилась, и голос ее раскатистым эхом сотряс стены церкви: – «Вы знали об этом? Вы знали об этом? Вы знали?..»

Несколько секунд, которые мне хотелось растянуть как можно дольше, никто ничего не говорил: дети перестали плакать, старики не осмеливались кашлять, мне даже показалось, что статуя Христа смущенно опустила голову…

Все уставились на нас, кроме, пожалуй, священника, который стоял и смотрел в пол, желая провалиться под него.

– Это его там ваш Бог примет с распростертыми объятиями? – угрожающе спросила она священника. – Ну тогда передайте им, чтобы ни один, ни второй не приближались к моей тете!

На этом она успокоилась, и все закончилось.

Она опустила голову, схватила меня за руку, и мы направились в сторону выхода.

Последние слова все еще звучали под сводами церкви, пока мы выходили на улицу.

Мы вырвались из оков одного из самых темных молчаний в нашей жизни, оставив после себя церковь, переполненную ошеломленными людьми, священника, не знавшего, что сказать, и целую деревню, которой теперь было о чем поговорить.

Мы сели в машину и поехали домой. Едва мы выехали за пределы деревни, Реби взорвалась – она рыдала так сильно, как я никогда еще не видел. Дрожа от нервов, как девочка, она цеплялась за собственную печаль. Из ее глаз хлынули тысячи слез – слез победы, печали, ярости и отчаяния, которые вместе с тем душили ее.

Я остановил машину на обочине объездной дороги.

Она подняла голову, посмотрела на меня утопающими в слезах глазами, а потом обняла так, как редко когда обнимала. Там, в моих объятиях, она снова превратилась в девочку, с которой я познакомился много лет назад. Я гладил ее волосы, целовал ее шею, мы крепко сжимали друг друга. Я ощутил ее тело в своих объятиях, я почувствовал ее руки на своем теле. Мы снова прониклись той любовью друг к другу, которой давно уже не чувствовали.

Мы возвращались в полной тишине.

Реби, полностью измотанная, заснула через несколько минут.

Моя рука гладила ее руку, тоже заснувшую. Я почувствовал биение ее сердца в моей груди, ее боль была в моих глазах. И, несмотря на то что я находился совсем рядом, я был где-то очень далеко.

Сколько времени пройдет, прежде чем я потеряю ее окончательно?

По пути домой мне все казалось таким простым. Это был один из тех оптимистичных моментов, когда все выглядит правдоподобным, легкодостижимым. Бросить все и уйти, начать с нуля, а не пытаться залатать жизнь, которая не работает. Мы справились с другими кризисами. Но что делать, если равнодушие пытается захватить все вокруг, когда нет никаких причин для этой отчужденности?

– Я люблю тебя, – сказал я ей, пока вел машину.

Включил радио, и в течение следующих двух часов мне было совсем не с кем поговорить.

Вдалеке показались мигающие проблесковые маячки: десятки огней предупреждали о задержке движения.

Две машины, теперь больше похожие на одну, наехали друг на друга. Я медленно проехал мимо, вглядываясь, уколотый болезненным любопытством, и испытывая облегчение, что это был не я.

Я вспомнил о Саре, обо всем, что она потеряла на дороге. Я снова начал обдумывать свой план. Трудный, смелый план. Я представлял себе совершенно иную жизнь где-то далеко. Жизнь, где я смогу видеть луну, лежа в постели, где я смогу приветствовать солнце по утрам, где смогу прятаться от дождя под раскидистым деревом.