Элоди Харпер – Дом волчиц (страница 52)

— Пора в лупанарий, сука, — шепчет он.

— Отойди от меня! — Амара отталкивает его, и он с глухим стуком приземляется на спину. — Что на тебя нашло?

Парис отряхивается, сердясь, что оказался в глупом положении.

— Это ты виновата в том, что случилось ночью, — злобно оскаливается он. — Почему ты не могла ублажить Феликса? Ты все равно не спала. И тебе это ничего не стоит. Ничего. — Его голос становится пронзительным. — Ты ведь здесь только для этого, а больше от тебя нет никакой пользы!

Парис умолкает, пытаясь овладеть собой. Его глаза полны слез, впалая грудь тяжело вздымается. Амара думает обо всех муках, выпавших на долю этого мальчишки. Бедняга вырос в лупанарии, со страхом наблюдая, как обращаются с его матерью, а затем и сам сделался предметом похоти. Другие мужчины — даже Галлий, чьего уважения он так отчаянно добивается, — обливают его презрением.

— Мне жаль, что он причинил тебе боль, — ровным голосом отвечает Амара, не желая еще больше унижать его своим сочувствием. — Но ты сам знаешь, что это не моя вина. Феликсу никто не указ.

— Признайся, он ведь даже не трахает тебя, когда вызывает в кабинет? — Приняв ее молчание за согласие, Парис от досады пинает стену. — Все эти годы я мечтал, чтобы он доверил мне дела, а он взял и предпочел тебя. Как будто это я женщина. — Парис выплевывает слово «женщина» брезгливо, словно ругательство, оскверняющее его рот.

Амара не возражает, что Парис был бы не слишком полезен Феликсу со счетами, ведь он даже не умеет читать.

— Это не продлится вечно, — говорит она. — Он не будет так обращаться с тобой вечно. Я уверена, что он тебе доверяет.

Парис, закусив губу, смотрит на нее. Она чувствует, что он хочет открыться ей, что одиночество распирает его изнутри, но ему мешает гордость. Он пренебрежительно дергает плечом.

— Сегодня никто не платит за то, чтобы ты оставалась здесь, так что убирайся-ка назад в лупанарий, где тебе самое место, и оставь меня в покое.

Амара устало встает. Кажется, будто она проспала всего пару часов. Парис явно постарался разбудить ее как можно раньше.

— Хамские замашки не облегчат тебе жизнь, — говорит она и, пройдя мимо него, закрывает за собой дверь чулана.

На улице едва светает. Скорее всего весь лупанарий еще спит. Амара тихонько входит в приоткрытую заднюю дверь, решив поспать в коридоре, чтобы не будить Дидону. Она сползает спиной по стене и вдруг слышит приглушенные рыдания. Британника никогда не пытается вести себя тихо, поэтому сначала Амара предполагает, что плачет Дидона, но, пройдя на цыпочках до конца коридора, понимает, что всхлипы доносятся из кубикулы Виктории.

Она не верит своим ушам: Виктория никогда не плачет. Амара нерешительно отодвигает занавеску. Вот уже несколько недель они почти не разговаривали, но ей невыносима мысль о страданиях подруги.

Она просовывает голову за занавеску.

— Ты в порядке? — спрашивает Амара, понизив голос, чтобы никого не разбудить.

Она ожидает, что Виктория перестанет плакать или прогонит ее прочь, но та продолжает, свернувшись клубком, лежать на кровати и всхлипывать в покрывало. Амара испуганно подходит, садится на кровать и дотрагивается до ее плеча.

— Что случилось?

Виктория резко выпрямляется и яростно вытирает слезы.

— Что случилось? Что случилось?! — Взлохмаченная, она смотрит на Амару покрасневшими глазами. — А то ты не знаешь!

Амара ошеломленно глядит на нее в ответ.

— Не знаю чего?

Виктория влепляет ей пощечину. Амара потрясенно прижимает ладонь к пылающей щеке.

— Не притворяйся полной идиоткой! — кричит Виктория. — Мало тебе богатых стариков и лощеных дружков, так еще и Феликса подавай? Тебе он даже не нравится, и ты уж точно его не хочешь! Неужели непременно надо тыкать нас носом в свою востребованность, чтобы все мы чувствовали себя никчемными?

— Можно подумать, у меня есть выбор! — взрывается Амара. — По-твоему, мне доставляет удовольствие проводить время с Феликсом? А если бы и так, тебе-то что за дело? Ты ненавидишь его не меньше, чем я! — Едва произнеся эти слова, она вспоминает день, когда они с Дидоной нечаянно услышали, как Виктория признается хозяину в беззаветной любви: «Я люблю тебя… Я готова умереть за тебя…» Взглянув в страдающее лицо подруги, Амара понимает то, о чем должна была догадаться давным-давно: Виктория не притворялась. — Не может быть! Ты не можешь его любить! — говорит она. — Он же бездушное чудовище! Ему плевать на всех нас.

— Нельзя ли потише? — В дверном проеме стоит осунувшаяся от усталости Бероника. — Или хотя бы продолжайте скандалить на улице. Некоторые пытаются поспать. — Она резко задергивает занавеску.

После ее внезапного вмешательства гнев Амары и Виктории рассеивается.

— Я прекрасно знаю, что он подонок, — говорит Виктория, понизив голос. — Тебе не нужно меня в этом убеждать. Но ты не понимаешь, что иногда он ведет себя совсем иначе. Ты никогда этого не видела. — Ее глаза блестят от слез, и она запинается от хлынувших наружу чувств. — Он бывает таким любящим и нежным. И он всегда раскаивается за то, что меня обижает. Он искренне умоляет меня о прощении. Я вижу его таким, каким никто из вас его не знает. — Отчаяние меняет Викторию до неузнаваемости. Амаре почти невыносимо находиться рядом с ней. — Он так же одинок, как я. Я так его люблю…

Амара вспоминает, как Феликс говорил с Викторией после того, как ее ударил Парис, сколько раз он причинял ей боль. Только вчера он запросто предложил ее тело Кедру. Ее тошнит от отвращения. Она сжимает ладонь Виктории.

— Я просто считаю, что ты заслуживаешь гораздо большего, — говорит она.

— Разве я могу рассчитывать на что-то иное?

— Ты достойна быть с человеком, который не бьет тебя и не торгует твоим телом, — произносит Амара.

— Кто мы, по-твоему, такие? Где мы, по-твоему, живем? — недоуменно спрашивает Виктория, показывая на черные от сажи стены. — Здесь тебе не сраная пьеса. Мы не богини. Насколько высоко ты метишь? На самого императора глаз положила?

Слышатся звуки мучительной рвоты. Они встревоженно переглядываются.

— Кресса!

Бероника, подоспевшая к латрине раньше них, уже, вытянув шею, заглядывает за низкую стену.

— У тебя там все нормально?

— Нет, — слабо отвечает Кресса, и ее снова рвет.

Девушки беспомощно дожидаются у латрины. Наконец Кресса выходит, опираясь на стену, словно на качающейся корабельной палубе.

— Может быть, тебе надо поесть? — спрашивает Виктория.

Кресса устало кивает.

— Только не в «Воробье».

— Все равно сейчас слишком рано. — Бероника бросает раздраженный взгляд на разбудивших ее Амару и Викторию. — Они еще не открылись.

— Мы можем купить немного хлеба в булочной, — предлагает Амара.

Оставив Дидону и Британнику спать, девушки выходят из лупанария. Небо уже голубеет, а улицы начинают заполняться людьми. Удивленный их ранним появлением Галлий украдкой оглядывается по сторонам, чтобы убедиться, что за ним не наблюдает Феликс, и целует Беронику.

— Может, останешься? — спрашивает он, ласково запустив руку ей под плащ и дыша ей в шею.

Бероника нерешительно смотрит на подруг.

— Я вас догоню, — говорит она и возвращается в бордель вместе с ним.

Амара разочарованно провожает ее взглядом.

— Она не знает, куда мы направляемся.

— Пусть остается, — отвечает Виктория, решительно шагая вдоль по улице. — Этот болван веревки из нее вьет.

Амара вспоминает о том, что сама Виктория безнадежно преданна Феликсу, но предпочитает оставить свое мнение при себе.

— Не так быстро, — говорит покрывшаяся испариной Кресса, беря Амару за руку. При свете дня она выглядит еще хуже. — И давайте не пойдем слишком далеко.

Несколько забегаловок возле терм уже открыты. Девушки заходят в одну из них и занимают столик, чтобы не есть за прилавком. Хлеб оказывается настолько черствым и сухим, что Амара опасается поранить щеки. Кресса заказывает сладкое вино, чтобы успокоить живот. Она молча, не поднимая взгляд, вымачивает хлеб в вине, чтобы размягчить корку.

— Нельзя вечно закрывать глаза на очевидное, — тихо, чтобы никто не подслушал, говорит Виктория. — Мы все знаем, что ты беременна. Просто скажи, чем мы можем помочь.

Кресса замирает с ломтем хлеба в руке.

— Ничем, — без выражения говорит она. — Никто не может мне помочь.

— Недавно Питана из «Слона» сделала аборт, — говорит Амара. — У нее все прошло благополучно. Давай я узнаю у нее, где она достала травы?

— Нет, — по-прежнему не поднимая взгляд, говорит Кресса. — Я приняла травы, когда забеременела Космусом, но ничего не вышло. Они обошлись мне в целое состояние и только вызвали ужасную тошноту.

Виктория гладит Крессу по плечу, словно пытаясь таким образом стереть ее боль.

— Может, на этот раз Феликс позволит тебе оставить ребенка? — неестественно бодрым голосом спрашивает она. — Хотя бы попросить-то можно.

Плечи Крессы начинают дрожать, и, хотя она не издает ни звука, Амара понимает, что ее подруга плачет.

— Что толку? — шепотом отвечает она, прижимая ладони к глазам, чтобы унять слезы. — Какую жизнь я могу дать ребенку? Кто из него вырастет? Еще один Парис? Девочка, из которой еще в детстве сделают шлюху? Я не смогу на это смотреть, я лучше умру. — Она делает глубокий вдох, пытаясь взять себя в руки. — Кроме того, — ее голос снова становится бесцветным, — он уже сказал мне, что всех моих следующих младенцев будет выбрасывать на городскую свалку. Продажа детей приносит слишком мало денег.