Элоди Харпер – Дом волчиц (страница 36)

— Я бы понравился твоему отцу? — спрашивает он.

— Не знаю, — спрашивает она, удивляясь прямоте его вопроса.

Менандр смеется.

— Пожалуй, это лучше, чем «нет».

— А я твоему?

— Думаю, дочь врача его бы больше чем устроила.

— Моим родителям пришлось бы не по душе наше поведение.

— Да, полагаю, что ты права. — Менандр крепко прижимает ее к себе на случай, если она решит почтить покойных родителей, отсев подальше. Какое-то время они молчат, и Амара подозревает, что он, как и она, думает обо всем, чего они лишились. — Теперь мне нечего тебе предложить, — говорит он. — Я не унаследую лавку, и я несвободен.

— Думаю, ты согласишься, что я могу предложить тебе еще меньше, — шутя отвечает Амара, но собственные слова отдаются болью в ее сердце. Ей никогда уже не стать прежней и не вернуть свою старую жизнь.

— Ну не знаю, — с улыбкой говорит он. — На рынке за тебя дали бы раз в пять больше, чем за меня.

— К счастью, сегодня никто никого не покупает.

— Нет, — говорит он и быстро, словно боясь потерять решимость, наклоняется к ней для поцелуя.

«Вот каково по-настоящему желать мужчину, — думает Амара в его объятиях. — Вот что значит счастье».

— Все в порядке? — Менандр отстраняется и с тревогой вглядывается в ее лицо. — Надеюсь, я тебя не расстроил?

Амара понимает, что дрожит.

— Нет, ты меня не расстроил! — говорит она, успокаивающе притягивая его к себе. — Я просто чувствую… — Она прерывается, не находя слов, чтобы передать охватившие ее счастье и боль. Менандр смотрит все так же обеспокоенно, и она снова пытается объясниться: — Я настолько привыкла ничего не иметь, что… Теперь, когда у меня внезапно что-то появилось, когда я что-то почувствовала, мне… — Она умолкает на полуслове.

— Радостно и грустно?

— Да, потому что нам не принадлежит ничего, даже счастье.

— Тимарета, даже рабы имеют право на счастье. Чувства — это единственное, что принадлежит нам самим. — Он передает ей маленькую фляжку вина, и она делает глоток. — Знаю, этот день короток, но он наш, он принадлежит только нам.

— Хочешь сказать, чтобы я не тратила его впустую?

— Нет, потому что наш разговор не пустая трата времени, — произносит он, забирая у нее фляжку. — Сегодня никто не указывает нам, что делать. Ты можешь не сдерживать свои чувства. Впрочем, я надеюсь, что тебе снова захочется меня поцеловать, — добавляет он, помолчав.

Она смеется.

— Да, пожалуй.

— А еще я хочу, чтобы ты рассказала о своем пении, — говорит он, откидывая волосы с ее плеч. — Вы с Дидоной посещаете столько пиров. Я уже боялся, что ты теперь слишком важная особа, чтобы со мной встретиться.

— Ну что ты! — восклицает она. — И потом, не было бы никакого пения, если бы ты не заполучил для меня лиру.

— Я сделал это в собственных интересах. Просто хотел послушать, как ты играешь, — произносит он, прижав ее к себе.

Его страстность будит в ней невольное отторжение. Амару слишком часто вожделели другие мужчины, и любые воспоминания о пережитом насилии вызывают боль. «Но это Менандр!» Она обхватывает ладонью его щеку, чтобы напомнить себе, кто он, напомнить, что она с ним по собственной воле.

— Хотелось бы мне, чтобы мы познакомились в нашей прошлой жизни.

— Я знаю.

— Сколько я ни пытаюсь сохранить в душе прошлую себя, ее больше не существует. На днях я вспоминала свою мать. Что она подумала бы обо мне, встреться мы сейчас? Но она бы меня не узнала. Я и сама не узнала бы себя. — Слова льются из нее бурным потоком, и Амаре остается лишь надеяться, что они не звучат как бессмыслица. Она сама не знает, зачем говорит все это Менандру, но ей отчаянно хочется быть понятой. — Иногда я думаю, что тебе еще тяжелее. Потому что моя жизнь круто изменилась, от прошлого не осталось ничего. Но ты… ты словно живешь по ту сторону зеркала.

— Ты о том, что я из сына гончара превратился в раба гончара?

— Да.

— Это тяжело. Но я знаю, что моя жизнь не тяжелее твоей. — Он берет Амару за руку и снова прикладывает ее к своей щеке, накрыв ее пальцы своими. — Впрочем, ты осталась тем же человеком. Я вижу тебя прежнюю.

— Мне так многого не хватает. — Она вздыхает, но потом улыбается, стараясь поднять им обоим настроение. — Прежде всего еды.

— Ох уж этот итальянский сыр! — морщится Менандр. — Чем они только кормят своих коз?

— А ужасный рыбный соус, которым они поливают любое блюдо!..

— Даже самой пресной фасоли можно придать остроты с помощью гнилых анчоусов.

— А хлеб словно замешан на песке.

— И в самом деле, что же они кладут в муку? — озадаченно спрашивает Менандр.

— Я скучаю по маминому рагу.

— Я тоже. — Он с хитринкой поглядывает на нее. — Уверен, что рагу моей матери было вкуснее.

— Никто не готовит рагу лучше, чем женщины из Афидны.

— Хочешь мне это доказать?

— Возможно.

Менандр целует ее, и на сей раз ее чувства не омрачаются ни единой тягостной мыслью.

В лупанарии время тянется бесконечно, но день, проведенный с Менандром, будто пролетает мгновенно, хотя прошло уже несколько часов.

— Амара! Вот ты где! Мы же договорились встретиться после второго боя гладиаторов! Мы бродим тут целую вечность!

Раньше она никогда не испытывала сожаления при виде Дидоны, но сейчас у нее тоскливо ноет сердце. Она поднимает взгляд на четырех собравшихся вокруг нее подруг и безотчетно сжимает ладонь Менандра.

— Не может быть, что уже пора возвращаться!

— И не говори! — возмущенно соглашается Виктория. — Келад еще даже не выходил!

Феликс велел им всем уйти заблаговременно, чтобы не попасть в толпу и успеть обслужить многочисленных клиентов, желающих отметить праздник в лупанарии. Вероятно, бой Келада, самого прославленного гладиатора, отложили до конца игр.

Менандр кладет ладонь на ее плечо.

— Мы скоро увидимся, — нежно говорит он.

— Но это же неправда! Сам знаешь, что это не так!

Он обнимает ее и крепко прижимает к себе.

— Однажды мы снова проведем целый день только вдвоем. Обещаю. Даже если придется ждать до самых Сатурналий.

— Амара, — напоминает Кресса. — Нам нельзя опаздывать.

Амара не прощается с Менандром, и он тоже не произносит «прощай». Она отпускает его руку, встает и идет прочь, зная, что вскоре ее ждет привычный кошмар, и задыхаясь от мучительной боли. Ей невыносимо обернуться. Проще ничего не чувствовать, ничего не хотеть. Какой прок хотеть и любить, если у тебя нет свободы выбора?

Дидона берет ее за руку.

— Я с тобой, — говорит она, сжимая пальцы Амары.

Глава 21

Ибо жить — значит бодрствовать.

Лоток с цветами и гирляндами расположен на тенистой стороне улицы, но день выдался таким жарким, что многие из них уже начинают увядать. Амара и Дидона перешептываются, выбирая самые свежие из стоящих в ведрах с водой цветов. За ними пристально наблюдает торговец.

— Стоит ли нам потратиться на лилии?

— Пожалуй, нужно хорошенько постараться, если мы хотим, чтобы Аврелий пригласил нас снова.