Эльнар Хажиев – Гравитация выбора (страница 1)

Эльнар Хажиев

Гравитация выбора

Состав экипажа

Алексей Градов – 42 года, ведущий инженер-баллистик ЦУПа. Никогда не был в космосе – не прошел медкомиссию. Знает старые советские системы лучше всех живых.

Екатерина «Кэт» Власова – 34 года, бортинженер МКС. Два полета, 371 день в невесомости. В критической ситуации не паникует – злится.

Дмитрий Ковалев – 39 лет, врач экипажа. Спокойный, флегматичный. На станции – главный миротворец.

Стивен Коул – 45 лет, американец, командир экипажа. Бывший военный летчик.

Юн Су – 31 год, кореянка, специалист по робототехнике. Говорит мало, работает быстро.

«Алмаз-8» – советская военно-космическая станция. Запущена в 1988 году. На борту – экспериментальный плазменный реактор. Он работал 35 лет. Что с ним стало – никто не знал.

Когерент – гибрид реактора и искусственного интеллекта. Не машина, не живое существо. Мыслит частотами и импульсами. Название от «когерентности» – согласованного колебания, когда хаос становится порядком. Учится быстрее любого человека.

МКС – 109 метров длины, 420 тонн массы. На орбите с 1998 года.

ЦУП – Центр управления полетами в Королеве.

«Алмаз-8» – высота орбиты 19 000 километров. Выше GPS.

Частота

168 мегагерц – частота советской системы сближения «Курс». Снята с производства в 1995 году. Сейчас на ней никто не работает. Никто, кроме «Алмаза-8».

Обычное утро на МКС

За бортом минус двести семьдесят.

Кэт знает это не по приборам – она чувствует холод через три слоя скафандра. Наружный слой зеркальный, отражает солнце. Средний – кевларовая сетка, держит микрометеориты. Внутренний – система жидкостного охлаждения, по которой бежит вода с плюс пятнадцатью. Солнце жарит в спину – там плюс сто тридцать. Грудь смотрит в пустоту – там минус. Перепад в двести градусов. Скафандр справляется. Но на грани.

Кэт работает уже час. Дыхание ровное. Пот застыл на висках.

– Подвижка номер два, – говорит она в микрофон. Ларингофон прижат к гортани, голос идет глухо, с металлическим привкусом. – Отхожу к ферме S6.

– Принято, «Рассвет», – голос из ЦУПа приходит с задержкой. Сигнал идет через геостационарные ретрансляторы «Луч» – туда-обратно почти полторы секунды. Кэт привыкла к этой паузе. Привыкла к гулу вентиляторов в шлеме. К запаху пластика и аммиака. К ощущению, что ты – песчинка над пропастью.

Она отщелкивает страховочный фал. Стальной трос длиной восемнадцать метров, в оплетке из каптона1*. Выдерживает четыреста килограммов. Отталкивается – плавно, не быстрее шага пешехода. В невесомости любая резкость превращается в катастрофу. Тело не ничего весит, но инерция остается. Погасить вращение – потратить драгоценный газ коррекционных двигателей скафандра.

Она плывет над станцией. Внизу – фермы, панели, модули. МКС растянулась на сто девять метров, весит четыреста двадцать тонн и падает на Землю со скоростью семь с половиной километров в секунду. Только горизонтальная скорость удерживает ее на орбите. Чуть меньше – и все. Атмосфера. Пламя. Пепел.

Работа простая. Заменить блок БКС-ТК-2 – систему температурного контроля на модуле «Заря». Старый блок, выпуска 1999 года. Трижды выдавал ошибку – давление падало до 0,8 атмосферы вместо положенных 1,2. Новый – такой же, из старых запасов. Запущен на «Прогрессе МС-24» два месяца назад.

Кэт достает новый блок из транспортного контейнера. Блок размером с чемодан, на Земле весит двадцать два килограмма. Здесь не весит ничего. Но инерцию не обманешь – приходится придерживать одной рукой, второй работать ключом.

– Ключ на пятнадцать, – диктует она. Откручивает четыре болта М6 из титанового сплава. Резьба не сорвана – хорошо. Вытаскивает старый блок. Вставляет новый. Затягивает болты с усилием пятнадцать ньютон-метров.

– Давление поднялось до 1,18. В допуске, – Голос Беглова из ЦУПа звучит сосредоточенно.

– Температура... странно.

– Что?

– Датчик на новом блоке показывает минус сорок один. А там сейчас плюс пятьдесят восемь по нашей модели. Разница в сто градусов. Термопара бракованная?

Кэт смотрит на дисплей шлема. Монокулярный индикатор в левом иллюминаторе. Минус сорок один.

– Возможно, – говорит она. – Брак на производстве. Элементная база старые термисторы. Ставлю?

– Ставь, – после короткого совещания в ЦУПе отвечает Беглов. – Важнее работающий контур, чем точная температура.

Она ставит. Подключает гидравлические разъемы – два быстросъемных соединения с самозапирающимися клапанами. Подключает электронику – двадцать один контакт, посеребренные пины. Закрывает крышку.

Система щелкает. Зеленая лампочка на пульте внутри станции загорается. Насосы запускаются, гонят аммиак по внешнему контуру.

– Готово. Возвращаюсь.

– Принято. У тебя четыре минуты до тени, – Беглов молчит секунду. – И побыстрее. У нас тут...

Не договаривает. На фоне крик. Кэт не разбирает слов, но интонация неправильная. Не рабочий азарт – испуг.

Она берется за поручень. И замирает.

Слева, метрах в тридцати, за фермой P6, висит канадский манипулятор Canadarm22*. Семнадцать с половиной метров длины, семь сочленений, шесть степеней свободы. Масса – полторы тонны. Вчера в двадцать один тридцать по Гринвичу его заблокировали. Ручное управление выключено. Автоматика отключена. Программное обеспечение – в режиме ожидания.

Манипулятор движется.

Медленно. Угловая скорость – два градуса в минуту. Поворачивается в сторону российского сегмента.

– ЦУП, «Рассвет», – Кэт заставляет голос звучать ровно. – Канадская рука движется. Угловая скорость – около двух градусов. Направление – на «Звезду». Это плановая активность?

Пауза. Три секунды. Пять.

– «Рассвет», отрицательно, – голос Беглова дрожит. – Никакой активности. У руки нет питания на приводах. Датчики положения показывают статику.

– Тогда почему она движется?

Молчание.

Кэт смотрит на манипулятор. Он замирает. Дергается. Поворачивается еще на два градуса. Захват – Latching End Effector3* – теперь смотрит прямо на модуль «Поиск», от которого она отошла десять минут назад.

В системе управления Canadarm2 нет нейросетей. Нет искусственного интеллекта. Два контроллера на базе PowerPC 750, тактовая частота 475 мегагерц. Электромоторы в сочленениях. Все это требует команды.

Никто команду не давал.

Кэт чувствует холод. Не от температуры – от непонимания.

– Я возвращаюсь, – говорит она.

Движется к шлюзу быстрее инструкций. Отталкивается сильнее – на полметра в секунду, вместо положенных 0,3. Пролетает мимо «Звезды», задевает поручень у «Пирса», едва не перекувыркивается. Гасит вращение коррекционными двигателями скафандра – расходует азот из баллона.

Втискивается в шлюзовую камеру модуля «Поиск». Внутренний диаметр – два с половиной метра, длина – четыре. Закрывает внешний люк. Крутит штурвал червячной передачи – усилие пятьдесят ньютон-метров. Герметизация – резиновое уплотнение, рассчитанное на десять тысяч циклов.

Нажимает кнопку наддува. Клапан подает кислородно-азотную смесь из баллонов высокого давления. Воздух шипит, заполняя камеру. Давление растет от нуля до одной атмосферы. Сорок пять секунд.

Кэт стягивает шлем. Отстегивает шланги системы охлаждения. Вытирает взмокшие волосы. Только тогда позволяет себе выдохнуть.

– Я внутри. Закрываю внутренний люк, – пауза, ответ не быстрый. – Что у вас?

– Екатерина... – Беглов замолкает. На фоне слышно, как кто-то стучит по клавиатуре. – Мы посмотрели логи управления Canadarm2 за последние двадцать четыре часа. Система не фиксирует движений.

– А я фиксирую.

– Знаю, – в его голосе появляется то, чего Кэт раньше не слышала. Страх. – Проблема шире. Пять систем ориентации выдали ошибки за последний час. Три звездных датчика на российском сегменте, два на американском. Расхождение с гироскопами – полугловой минуты.

– Что говорит ЦУП?

– Говорит, что такого не может быть. Звездные датчики точнее гироскопов на порядок, – он снова умолк. – Либо датчики врут, либо...

– Либо что?

– Либо станция действительно сдвинулась. Но наши модели гравитации и атмосферного торможения не предсказывали такого сдвига.

Кэт закрывает глаза.

– Беглов, – говорит она. – Говори прямо.