Эльмира Шабурова – Нейрохакеры Бездны (страница 1)
Эльмира Шабурова
Нейрохакеры Бездны
Книга посвящается реальной моей сестрёнке Алисе и реальному моему племяннику Роману. Я вас люблю, мои чудики-юдики мелкие, хоть вам уже за тридцать.
Глава 1. Ворожея из телевизора
Меня зовут Гаврила Олегович Сдых, и я нахожусь в состоянии перманентного экзистенциального кризиса с тысяча девятьсот пятьдесят второго года. По паспорту моей хозяйки — а точнее, по свидетельству о временной регистрации кота-фамильяра, которое она подделала в фотошопе за полторы тысячи рублей, — мне семь лет. На самом деле мне около семидесяти четырех человеческих лет, если считать по формуле «один кошачий год равен семи человеческим», но это для плебеев. Для таких, как я, время течет иначе: оно измеряется количеством сожранной сметаны и глубиной человеческого идиотизма, который приходится наблюдать ежедневно.
Сейчас глубокая ночь. За панорамным окном студии федерального канала бьется неоновая Москва-река, отражая логотипы банков и автосалонов. Я лежу на коленях Алисы. Точнее, пытаюсь лежать. Мои восемь килограммов чистого презрения к мирозданию давят ей на бедра так, что у нее скоро начнется некроз тканей, но встать она не может.
— Гавр, подвинься, ты тяжелый, как бетонная плита, — шепчет Алиса, поправляя микрофон-петличку, спрятанный в декольте ее псевдо этнического платья. Платье расшито бисером, стеклярусом и дешевыми стразами от Сваровски. Под всем этим великолепием скрывается тонкий слой термобелья Uniqlo Heattech, потому что кондиционеры в Останкино дуют со скоростью ветра в аэродинамической трубе.
Я демонстративно потягиваюсь, выпуская когти сквозь плотную ткань юбки прямо в нежную плоть названной племянницы. Она ойкает, но терпит. Профессиональная деформация потомственной ворожеи третьей категории (по классификации Министерства цифрового развития, связи и массовых коммуникаций РФ) обязывает терпеть боль ради высокого рейтинга.
На сцене напротив нас сидит заплаканная женщина в леопардовом кардигане. Ее муж ушел к кассирше из «Пятерочки». Стандартный кейс. Левый глаз женщины дергается в нервном тике, выдавая переизбыток кортизола в крови.
Ведущий шоу «Скажи, что будет» Денис Вересаев делает драматическую паузу. Он смотрит в камеру тем самым взглядом, которым кастрированные коты смотрят на голубей за стеклом — смесь лютой ненависти и абсолютного бессилия. У Дениса ипотека в Мытищах и двое детей-студентов, поэтому он продает надежду оптом.
— Итак, Тамара! — голос ведущего вибрирует от фальшивого сочувствия. — Вы пришли к нам, чтобы узнать судьбу вашего брака. В нашей студии находится победительница третьего сезона всероссийского мистического телешоу, ясновидящая в третьем поколении, наследница древнего рода северных ведуний… Алиса!
Алиса встает. Движения отработаны до микрона. Плавный взмах рукой, легкий наклон головы, взгляд исподлобья. Камера берет крупный план. Зритель должен видеть глаза цвета мокрого асфальта, в которых якобы плещется вековая мудрость.
На самом деле зритель видит расширенные зрачки. Перед выходом в студийный зал ассистент режиссера незаметно пшикнул Алисе в лицо спреем с экстрактом красавки (Atropa belladonna). Старая театральная уловка. Атропин вызывает мидриаз, делая человека похожим на наркомана или истинного провидца. Плюс три капли фенилэтиламина в зеленый чай перед эфиром — для легкой эйфории и повышения эмпатии. Химия чистой воды.
— Я вижу… — начинает Алиса низким, грудным голосом, которому позавидовала бы Раневская. — Я вижу холод. Ледяной ветер между вами.
Женщина всхлипывает. Зал ахает. Я мысленно закатываю глаза. Холодный ветер — это сквозняк от вентиляции, которая гоняет воздух над ледяными фигурами спонсорского катка, установленного прямо за кулисами. Но людям нужны метафоры, а не законы термодинамики.
— Его сердце больше не бьется в такт с вашим, — продолжает Алиса, водя руками над столом. — Оно ищет тепла там, где пахнет ванилью и дешевым стиральным порошком…
Ваниль и порошок — это нейроассоциативный маркер. Кассирши всегда пахнут либо булочной, либо бытовой химией. Это считывается по остаточному запаху на одежде мужа, которую жена принесла с собой в пакете (стандартное требование редакторов шоу — приносить личные вещи объекта поиска для «настройки»). Алиса просто проанализировала обонятельные рецепторы, когда они заходили в студию. Никакой магии. Чистая физиология высшей нервной деятельности.
Зал взрывается аплодисментами. Женщина рыдает уже открыто, размазывая тушь Max Factor по щекам. Продюсер в наушнике показывает Алисе большой палец. Рейтинг растет. Рекламный блок после этой сцены уйдет по цене крыла от «Боинга».
Мы идем на рекламную отбивку. Алиса падает обратно в кресло, скидывая меня на пол. Я приземляюсь на все четыре лапы, фыркаю и начинаю вылизывать задницу. Прямо посреди гримерки. Пусть видят мой протест против эксплуатации тонких материй.
— Ты была великолепна, детка! — к нам подбегает Илья Маркович, продюсер проекта. Толстый, потный, вечно жующий ментоловые пастилки. От него несет отчаянием и перегаром вчерашнего корпоратива. — Этот кусок про «дешевый стиральный порошок» — просто бомба! Отдел постпродакшена наложит звук разбитого сердца, пустим замедленную съемку твоих рук… Номинация на ТЭФИ обеспечена.
Алиса молча снимает с шеи тяжелую подвеску из лунного камня. Внутри подвески спрятан мощный неодимовый магнит, который сбивает работу диктофонов излишне любопытных коллег. Она достает из внутреннего кармана пластиковую бутылку без этикетки, откручивает крышку и делает жадный глоток. Обычная фильтрованная вода. Ей нужно смыть сухость во рту от адреналина.
— Илья Маркович, давайте без порошка в следующем выпуске, — говорит она ровным голосом. — И без льда. Меня тошнит от этих штампов. Люди приходят с реальной болью, а мы кормим их сценариями дешевых мелодрам.
Продюсер перестает улыбаться. Его лицо становится похожим на плохо поднявшееся тесто.
— Алиса, — цедит он, нависая над ней своей оплывшей массой. — Напомнить тебе условия контракта? Или напомнить, сколько стоит твоя квартира в пределах Садового кольца? Магия должна продаваться, Алиса. Она должна быть понятной бабке из Сызрани и менеджеру среднего звена из Люберец. Если ты хочешь читать им лекции по когнитивно-поведенческой терапии, иди преподавать в МГУ. А здесь люди платят за чудо. За чудо, мать его! Чтобы картинка была! Чтобы слеза текла! Чтобы этот твой… питомец… тоже работал!
Он тычет коротким пальцем-сосиской в мою сторону.
Я прекращаю вылизываться. Медленно поворачиваю голову. Мой хвост начинает совершать плавные гипнотические движения из стороны в сторону. Гаврила Олегович не любит, когда на него повышают голос посторонние. Особенно те, кто ест шаурму возле метро без использования влажных салфеток.
— Не смейте указывать моему фамильяру, что ему делать, — тихо произносит Алиса. В ее голосе впервые за вечер появляется сталь. Настоящая, калёная, а не бутафорская. — Гавриле Олеговичу глубоко плевать на ваш рейтинг. Как и мне. Но контракт есть контракт. До конца эфира еще двадцать минут.
Илья Маркович багровеет, хватает свою рацию и уходит отдавать распоряжения осветителям. Свет мигает, становясь чуть более синим и тревожным. Идеально для темы порчи и венца безбрачия.
Как только он скрывается за поворотом коридора, Алиса оседает. Вся ее осанка ведьмы испаряется. Плечи опускаются, подбородок дрожит. Она трет переносицу большим и указательным пальцами — классический жест зрительного переутомления.
— Господи, Гавр, — шепчет она, притягивая меня к себе. Я позволяю себя поднять, хотя внутренне морщусь от запаха ее горячего дыхания, смешанного с пылью студийных софитов. — Как же это всё мерзко. Я чувствую себя шарлатанкой.
— Ты и есть шарлатанка, — констатирую я, умащиваясь поудобнее на ее груди. Моя шерсть электризуется от синтетики ее платья, и каждый раз, когда я шевелюсь, между нами пробегают синие искры статики. — Причем довольно ленивая. Могла бы хоть освежитель воздуха с запахом ладана купить, а то несет от тебя валерьянкой и офисной кофемашиной.
— Заткнись, дух-хранитель, — она легонько щелкает меня по носу. — Тебе легко говорить. Ты сидишь в тепле, ешь паштет из индейки и гадишь в кристаллический силикагель. А мне завтра Ромку встречать.
При упоминании племянника мое левое ухо непроизвольно дернулось. Роман Сафин. Инженер-нефтяник с буровой платформы где-то в районе Ханты-Мансийска. Парень тридцать лет от роду, весом в девяносто килограмм чистых мышц, костной ткани и железобетонного материализма. Он приезжает в Москву в отпуск. Впервые за три года.
Алиса боится этого визита так, как мыши боятся ультразвука.
Роман воспитан старой школой советской инженерии. Для него магия заканчивается на законе Ома и принципе работы турбобура. Всю жизнь он считал свою тетку немного странной женщиной с прибабахом, которая зачем-то жжет свечи и разговаривает с котом. То, что последние два года Алиса купается в лучах телевизионной славы, лишь укрепило его в мысли, что столица окончательно сгнила мозгами.
— Он увидит этот выпуск, — продолжает причитать Алиса, меряя шагами узкий коридор гримерки. — Он включит телевизор в гостинице, а там его любимая тетушка вещает про «ледяной ветер» и «запах порошка». Что я ему скажу? «Рома, это всё нейробиология, синапсы и зеркальные нейроны, а вон тот дым из чаши — это просто сухой лед, растворенный в горячей воде»?