Эллисон Майклс – Не верь глазам своим (страница 9)
До этого дня.
– Убирайтесь. – Огрызнулась я, но гость не двинулся с места и лишь примирительно выставил ладони вперёд.
– Погодите, прошу вас. Я знаю, что не достоин вашего доверия, но просто выслушайте меня.
– Я не стану вас слушать. И тем более не позволю увидеться с матерью. Уходите…
– Я действительно ваш брат.
– Констанс, вызывай полицию.
– Прошу, не надо полиции. – Попросил незнакомец, когда Констанс потянулась к телефону на тумбе. – Я Джонатан Уорнер Лодердейл. Второе имя дали мне в честь деда, Уорнера Фицджеральда Лодердейла. Мне двадцать пять лет
В животе натянулся нерв от услышанного, но я не собиралась поддаваться на уловки.
– Это любой может узнать из интернета. – Возразила я и кивнула Констанс, которая зависла с трубкой в руках, не зная, как ей поступить.
– Может быть. – Не сдавался самозванец. – Но мог бы я узнать о том, что родился в полдесятого утра двадцать девятого июля и месяц пролежал с мамой в больнице из-за отита?
У меня закружилась голова, а он всё не унимался:
– Или что в детстве я не мог заснуть без голубого медвежонка Ленни, который мне подарила няня Мария? Или что я ненавидел котлету из гамбургеров и постоянно отдавал её старшей сестре? Тебе…
Позвоночник сдавило со всех сторон, ладони так взмокли, что держи я что-нибудь в руках, оно бы тут же выскользнуло и шлёпнулось на пол. Я застыла с открытым ртом, как и Констанс.
Завладев нашим помешательством, проходимец заговорил уже более уверенно:
– В первом классе я подвернул лодыжку, играя в футбол. Во втором – сломал руку, когда свалился с дерева в парке Раш Филд. Туда нас водила мисс Веракрус по субботам, помнишь? А ты любила рисовать и разрисовала мой гипс Черепашками-ниндзя, которых я обожал. Мы с тобой складывали пазлы с изображением лошадей, потому что ты их очень любила, но когда мама отправила тебя на курсы верховой езды, ты убежала в слезах.
Рука непроизвольно потянулась вверх и сжала губы, чтобы оттуда не вырвался крик ужаса. Конечно, я всё это помнила. Но как мог знать
– Я был таким неуклюжим, что постоянно попадал в переделки. Этот шрам, – он указал на правую бровь. – Получил, когда свалился с велосипеда, помнишь? Пытался впечатлить Молли Дэвидсон из соседнего дома.
Я и так готова была заорать что есть силы от всего, что услышала, но незнакомец – или же очень хороший знакомый – оттянул ворот джемпера и сказал то, что добило меня окончательно:
– А как-то раз я опрокинул на себя кипяток.
Под тёмной тканью морщилась обожжённая кожа, зажившая много лет назад. Кругообразный ожог зиял на его груди, прямо под ключицей, в том месте, где и у Джонатана.
– Если я вру, то откуда я мог всё это узнать? Ведь о таком в газетах не пишут.
Послышался глухой удар трубки – Констанс положила её на место, так и не вызвав подмогу.
Наступило молчание. Долгое, болезненное, всё ещё полное сомнений, но и чего-то ещё. Этот человек клялся, что он мой брат. Я глядела в его глаза – точь в точь мои – и пыталась прочитать, говорил ли он правду или мастерски лгал.
Когда тишина стала подкашивать колени, я наконец отняла ладонь ото рта и еле-еле прошептала:
– Джонатан? Это и правда ты?
Глава 5
Последние полгода Марк был первым, кому я звонила, чтобы поделиться радостью или поплакаться в жилетку. Один его поцелуй высасывал всю горечь, дарил сладость, будто я пробовала конфету на вкус. Одно его слово «любимая» в трубку стирал весь мир вокруг.
Но сегодня я впервые захотела набрать совершенно другой номер. Того, кто заверил бы меня, что я не сошла с ума. Кто проверил бы всё, что наговорил незнакомец, и убедил меня в его правдивости. Кто успокоил бы меня мягким голосом как тогда, пятнадцать лет назад на этой самой лестнице.
Немыслимо, что образ Ричарда первым всплыл в памяти, но я всё же набрала верный номер и попросила Марка сейчас же мчаться в Хэмпден. Сбросив звонок, я вернулась в гостиную, где творилось что-то сюрреалистическое.
Констанс хлопотала с подносом, поднося кофе и угощения, словно мы решили устроить соседские посиделки со сплетнями и воспоминаниями о прошлом. Её щёки горели огнём, а руки дрожали, отчего фарфор на подносе мелодично позвякивал. Отец никогда ещё не казался мне таким несобранным. Если Роджера Лодердейла и могло что-то выбить из колеи, так это возвращение пропавшего сына домой. Он сидел в кресле, выбрав напиток покрепче кофе да чая. Виски волновался в его бокале, пока он с любовью и непониманием разглядывал повзрослевшего Джонатана. Он забывал моргать – мало ли тот исчезнет так же внезапно и ещё на пятнадцать лет.
Мама восстала, как феникс из пепла, правда, из своей постели. Она покинула скорбное уединение наверху, как только мы осторожно сообщили ей новость. Сперва она не поверила, потом накричала на нас, потом расплакалась… А теперь сидела в сантиметре от взрослого сына всё с теми же альбомами, что заставила Констанс перетаскать из спальни, и предавалась общим воспоминаниям. Оглядывалась на сына, поглаживала его по щеке и хохотала так же задорно, как в детстве. Неужели та чопорная, холодная хозяйка поместья Лодердейлов появилась лишь оттого, что её сердце замёрзло от потери дитя? А теперь оно оттаивало стремительнее кубика льда, что забыли убрать в морозилку.
Родители поверили незнакомцу с полуслова. Что касалось меня… что ж, я стояла в сторонке, разглядывая убедительную сцену воссоединения с долей скепсиса. Так игрок в покер раздумывает, идти ли ему ва-банк с выпавшей комбинацией. Так вор мешкает в темноте перед забором с надписью «Злая собака». Так пловец колеблется на краю обрыва перед нырком в толщу тёмной воды.
Я отстранённо наблюдала за объявившимся братом, пытаясь уловить промах в поведении, неточность в интонациях, погрешность в легенде. И в то же время пытаясь отыскать внутри причины поверить ему на слово, ведь всё – поведение, манеры, легенды – сходилось в идеальных показаниях, к которым не сможет придраться самый опытный следователь.
Он вёл себя в точности, как мой брат на пятнадцать лет старше. В тональностях его голоса я даже улавливала писклявые нотки, что проскакивали у Джонатана до того, как голос стал ломаться. Он не фальшивил, играл по нотам. Едва мама перелистывала альбомную страницу и указывала на фотографию, он тут же подхватывал воспоминание на запечатлённом кадре.
– А вот это наше первое Рождество в этом доме… – Заворожённо рассказывала мама, поглаживая общую фотографию на фоне камина. – А это День Благодарения. Тебе тогда было…
– Четыре и я нарядился индейкой. – Закончил фразу мой реальный или притворный брат. – Костюм мне сшила Мария из старых занавесок, а внутрь напихала поролон.
– Верно. – Просияла обнадёженная мама, и открыла следующую порцию снимков. – А это первый день Сары в школе. Она…
– Расплакалась в машине, пока мы ехали с мистером Рено на первое занятие. – Снова додумал Джонатан или его двойник.
– А это…
– Наш поход в океанариум. Я тогда испугался акулу и неделю боялся принимать ванну.
Полное попадание по всем мишеням. Он помнил даже то, что, казалось, не мог помнить, ведь ему было четыре. Как много воспоминаний хранятся в нашей памяти с таких ранних лет? Даже я смутно помнила свой первый школьный день. Лишь обрывочные картинки, как я перемазываюсь слезами и соплями на заднем сидении, как мистер Рено ободряюще просит не вешать нос, как Мария достаёт платочек и утирает мои щёки, приговаривая:
– Ты же не хочешь показаться перед всеми в таком виде, Сара?
– Сара! Сара!
Мамин голос выдёргивает меня из прошлого, и я вижу, как три пары глаз внимательно смотрят на меня.
– Простите, я прослушала.
– Я говорю, присядь с нами, выпей кофе. Это ведь твоё любимое печенье. – Просит мама, кивая на диван рядом с ними, но я мешкаю, когда Джонатан снова выдаёт сущую правду:
– Овсяное, с шоколадной крошкой. Так ты до сих пор любишь его?
Мария пекла это печенье так часто, что могла бы замесить тесто с завязанными глазами, одной рукой. Когда она исчезла вместе с Джонатаном, печь для меня стала Констанс и выходило у неё даже лучше, но я навсегда запомнила именно то, нянино печенье, потому что всегда делила его с братом.
– Д-да. – С заиканием согласилась я, видя, что все ждут моего ответа. – До сих пор.
В немногословности я перещеголяла даже отца. Хорошо, что мама взяла разговор в свои руки, потому что я так погрузилась в беседу со своими сомнениями, что не смогла бы вести ещё одну.
Толстый альбом и десятки воспоминаний спустя отец всё же решил прервать обмен любезностями, поставил стакан на столик и прокашлялся.
– Джонатан, это, конечно, всё прекрасно, но…
Мама бросила на него предостерегающий взгляд, а я – благодарный. Роджера Лодердейла не так легко провести, как его супругу. Доверяй он всем и каждому, никогда бы не создал миллионную империю. Его практичность восторжествовала над более возвышенными чувствами, и он произнёс:
– Что произошло? Где ты был все эти годы? Мы искали тебя повсюду…
– Роджер, не сейчас. – Осадила его мать. – Давай отложим расспросы и просто порадуемся, что наш мальчик вернулся домой.
Как же быстро мама выбралась из чешуи и доверилась незнакомцу!