Эллисон Майклс – Из огня и пепла (страница 5)

Джек

Парни давно переоделись в гражданку, а я продолжал обыскивать все углы части, словно старый пёс, забывший, где зарыл недолизанную кость. Повторил маршрут всего дня, от и до. Всунул нос везде, где только можно и где нельзя. Осмотрел спальный отсек, комнату отдыха и даже душевую, в которой не был. После утреннего пожара день выдался на редкость спокойным: всего-то загорелся бак в переулке за фермерским рынком и какой-то лихач влетел в дерево, раскорёжил машину как картонную коробчонку, а сам остался целее целого. Даже сам выбрался из смятого салона и поджидал нас, придирчиво сложив руки на груди и оглядывая своё авто.

Так что в душевую я даже не ходил, пропитываясь амбре настоящего мужчины и пожарного. Люблю смывать с себя запахи дня дома, в тишине, когда можно простоять под горячими, испепеляющими каплями лишние двадцать минут и распарить кожу похлеще, чем на самом жестоком пожаре. Ребята закалились высокими температурами на вызовах, а потому косо поглядывали на густой пар, когда я принимал душ в части.

– Тебе не хватает пламени на пожарах? – Спрашивали они, видя, как я наслаждаюсь жаром воды.

А мне не хватало. Кого-то отрезвляет ледяной контраст, меня – апогей температур.

Я как раз по второму кругу шарил по салону кабины, когда Логан застал меня скрючившимся в закорючку перед тем, как передать смену другому лейтенанту.

– Не нашёл?

Из горла вырвалось что-то нечленораздельное.

– По всей видимости, это нет? Обалдеть, Джек. Как ты мог посеять кольцо за четыре штуки через пять минут после покупки?

Кабина была так же пуста, как и в прошлый раз, и не прикарманила коробочку с кольцом, как я надеялся. Спрыгнув на бетонный пол, я со всей дури захлопнул дверцу, вымещая на ней злость, которой та не заслуживала. Я весь кипел, бурлил закипающей водой в чайнике, разве что не пошёл пузырями.

– Оно осталось в кителе. – Умозаключил я. – Думал, выронил где-то в части, но кольца нигде нет.

– В кителе? – Бровь Логана поползла вверх, к густой шевелюре, всё ещё влажной после душа в конце смены. – Ты ведь завернул в него ту девчонку из пекарни.

Вот идиот. Надо было оставить его в машине, припрятать в место понадёжнее незастёгивающегося кармана куртки, в которой помчался в горящее здание.

– Если оно не выпало прямо там, на пожаре, то должно быть сейчас валяется где-то вместе с кителем в больнице. Или на помойке. – Предположил я. – Придётся возвращаться в больницу.

– С тобой съездить?

– Спасибо, Логан, но иди-ка ты домой. Не стоит менять свои планы ради моей тупой башки.

Хотя его планы ничем не отличались от привычного распорядка: завалиться в бар «Бруклин», где тусовались все пожарные, и подцепить какую-нибудь девчонку. Проверенная схема, в которую не входил поиск помолвочного кольца.

– Ладно, удачи, приятель. Позвони, если найдёшь его.

Мы разошлись по разным углам улицы, к своим припаркованным машинам. Оседающее солнце бросало блики на чёрный металлик моего пикапа, отчего тот светился неоновой рыбкой в аквариуме. Мне бы сейчас вернуться в квартиру и начать составлять план, как сделать предложение Эмбер. Я был силён, как бык, но не в том, что касалось всей этой романтики, а Эмбер любила так, чтобы с шиком-блеском, чтобы искры во все стороны. Но мне хватало искр и на работе.

Вместо того, чтобы вырулить на Двадцать шестую авеню и размеренно покатить по спокойным улицам в сторону своего лофта в Саутгейте, пришлось пришпорить четырёхколёсную лошадку и поехать в противоположном направлении. Я специально выбрал более долгий путь до больницы Провиденс Медикал, чтобы проехать мимо пекарни «Поппи» и осмотреть её руины. Пожарные ничем не отличаются от преступников – никогда не возвращаются на место происшествия. Ещё один негласный закон, который я нахально нарушал.

На Кинг-стрит всё ещё витал запах гари. Ветер задувал его остаточный дух через открытую форточку. Почта уже закрылась, как и цветочный магазин, фасад которого был изрядно подпорчен чёрными разводами по белому кирпичу. Кляксы в тетради школьника, что пишет, как курица лапой. Но он ещё легко отделался. А вот пекарня превратилась в лист, на который по неосторожности вывернули целую чернильницу.

В лучах закатного солнца она дымилась оранжевым цветом, будто внутри всё ещё полыхал огонь. Вывеска с выжившими буквами «По» болталась на последнем издыхании – надо бы снять её прежде, чем массивная деревяшка свалиться кому-нибудь на голову. За годы службы мне бы привыкнуть к пепелищам обгоревших зданий, но вид выжженных рам и чёрной копоти, вытекающей наружу из оконных проёмов выворачивал наизнанку. К этой стихии невозможно привыкнуть. Она не может приестся, как пицца, которую сотни раз покупал на ужин.

Хозяину предстоит нехилая работа. Мистер Паркер говорил что-то о том, что у него водится не так много деньжат, так что, скорее всего, пекарня так и останется чёрным пятном среди белого кирпича соседствующих лавок. В сознании всплыли кадры, как огонь отыгрывается на мягком теле той женщины, Рейчел. Как я снимаю китель, даже не думая, что незащищённые плечи могут подгореть, как курочка в духовке. Как те рогалики, что она пекла, пока пожар не превратил их в сухие паленья. Надеюсь, с ней всё в порядке.

Какое-то непривычное волнение поднималось в груди, когда я покинул пост наблюдения и поехал по проторенной дороге к Провиденс Медикал. Чего я боялся? Того, что она всё же не вынесла последствий пожарища? Или того, что придётся столкнуться с этими последствиями лицом к лицу?

У поста медсестры крутилась немолодая и давно не бодрая женщина в бледно-розовой форме. Я вторгся в её владения и неспешный ритм работы, спросив про женщину, которую доставили сюда после пожара.

– Приёмные часы давно закончились. – С искренним сожалением ответила она. Как и я, эта медсестра не успела зачерстветь после всего, что приходилось видеть по долгу службы.

– Не могли бы вы пустить меня к ней всего на минуту?

– Вы её родственник?

– Я тот пожарный, что вытащил её из здания. – Зачем-то уведомил я, будто этот факт точно поможет мне прорвать железную оборону. И я был прав.

Усталые морщинки у глаз, в которых скомкались остатки косметики, чуть разгладились, а в глазах заблестели участливые искорки. Она воровато огляделась по сторонам, словно собиралась продать мне залежи наркотиков из больничных запасов, и тихо произнесла:

– Только на пять минут.

В полупустых коридорах не осталось и следа от дневной суматохи. Сновали лишь одинокие санитары и медсёстры, иногда встречался солидного вида врач в белом халате, властитель ночной смены. Пока добрая женщина вела меня по лабиринтам больницы на третий этаж, я спросил её, не попадался ли ей на глаза форменный китель пожарного.

– Простите, к нам столько всего попадает, за всем не уследишь. Но я поспрашиваю у дневной смены, может, его кто припомнит.

У одной из палат в отделении интенсивной терапии она остановилась и напомнила, будто меня мучили приступы Альцгеймера:

– Пять минут.

Она тут же исчезла в привычном ареале обитания, а мне понадобилось пару глубоких вздохов, прежде чем открыть дверь. Меня тут же укутало одеялом запахов, в котором отчётливо слышались нотки давно потухшего пожара. Мой нос давно настроен на эту волну и наверняка сумеет учуять, как загорается спичка с расстояния в несколько сотен метров. Ну, прямо акула, которую манит капля крови в толще безбрежных вод.

В одноместной палате было слишком одиноко. Одинокий стул в углу, одинокая койка, в которой свернулась та самая женщина, что утром сворачивалась на моих руках. Её бледность сливалась с больничными простынями и бездушным цветом стен, но даже в приглушённом свете покрасневшие участки кожи, слегка виднеющиеся за повязкой на лице, вносили хоть какое-то подобие красок на белоснежный холст.

Я вошёл тихо, почти беззвучно в своих громоздких ботинках, но она тут же почувствовала присутствие чужака. Вышла из дрёмы, приоткрыла глаза и прищурилась, словно в лицо ей били свечения десятков прожекторов. Несмотря на увечья, которыми одарил её огонь, я не мог не признать, что она красива. Огонь выжигает плоть, но не её черты. Только когда она зашевелилась, я заметил, что её рука крепко сжимает мой китель. Она спала с ним в обнимку, как с мягкой игрушкой. Как с напоминанием о том, что она выбралась из пылающей трясины живой.

– Это вы. – Тихо сказала она. – Я вас помню.

Возможно ли такое? Она была еле жива, когда я обнаружил её на полу, когда выносил на руках на свежий воздух. Сделав несколько шагов к её постели, я не нашёл, что сказать, кроме как:

– Как вы себя чувствуете?

Она приподнялась на локтях – невежливо встречать посетителей в лежачем положении. Улыбнулась каждым сантиметром лица. Правый уголок её бледных губ оказался в опасной близости к повязке, к ожогу под ней, отчего она поморщилась.

– Жива, благодаря вам. Всё остальное неважно. Вы пришли навестить меня? Это так мило с вашей стороны.

Я проглотил горькую правду о том, что явился за кителем и кольцом, и коротко кивнул. Впервые нарушаю правило пожарных и справляюсь о здоровье того, кого передал в руки парамедиков. Думал, это разбередит душу, но почувствовал лишь лёгкость от того, что поступаю правильно. Кто сказал, что легче не знать, что случается со спасёнными?