Эллисон Харлан – Ад - это космос (страница 116)
– Они ждут от меня решения завтра утром, – говорит она и прикуривает сигарету. Легкий дымок закрывает ее лицо вуалью.
– Скажи, что тебе нужно еще немного времени на размышление, – отвечаю я. – Скажи, что ты должна хорошенько подумать.
– Это чертово Агентство. У них нельзя просить времени. У них ничего нельзя просить.
– Сара, я не понимаю, что ты хочешь от меня услышать.
– Это все, к чему я всегда стремилась, – говорит она и стряхивает пепел в пустую жестянку из‑под лимонада.
И что там за решетка вдруг
Замглила Солнца свет?
Иль это корабля скелет?
Я сделал еще шаг к пропасти, страстно желая, чтобы все это закончилось, и я проснулся. Если бы сон закончился, мне не надо было бы туда смотреть. Если бы я смог проснуться, меня ждала бы бутылка шотландского, или бурбона, или текилы, чего угодно, лишь бы смыть сухость во рту. За моей спиной поднимется Солнце – далекое и бледное, затерявшееся среди других звезд, в наушниках что‑то гудит и потрескивает.
– Если это то, чего ты хотела, так бери его, – говорю я, как говорю всегда в таких случаях, и эти слова я не могу взять обратно. – Я не собираюсь стоять на твоем пути.
Я понимаю, что Сара совсем не это хотела услышать. Конец. Занавес падает, и все кланяются. На следующий день, в среду, я отвожу ее в аэропорт Лос‑Анджелеса, и в 4.15 Сара отправляется в округ Колумбия.
В ночь самоубийства Ронни написала на стене своей комнаты в Ла Каса эти шесть слов собственной кровью.
Мои ботинки совсем не оставляют следов на скользком бело‑голубом льду. Еще несколько шагов, и я останавливаюсь на краю и спускаюсь на широкую ступеньку, образованную случайно упавшей глыбой. Ступенька выдается над краем пропасти на несколько метров. Постоянно поднимающийся пар сгладил ее края. Со временем глыба под воздействием паров и тепла сорвется со своего места и рухнет вниз, в кипящую бездну. Я набираю в грудь пересушенного затхлого воздуха в своем шлеме и заглядываю в глотку Сакпата.
– Скажи, Дит, какого черта ты надеялся там найти? – спрашивает Ронни. – На что это должно было быть похоже? На маленьких серых человечков, знающих все ответы, только спрашивай? Или нескольких доброжелательных экстремофилов, прильнувших ко дну безжизненного моря?
Я ничего не могу вспомнить. Я пытаюсь, но не могу. Все ночи напролет я лежу без сна и пытаюсь вспомнить.
– Я думаю, это не важно, – говорю я, и Ронни снова начинает плакать.
– Оно поджидало нас, Дит, – всхлипывает она. – Оно таилось во тьме целую вечность и поджидало нас. Оно знало, что рано или поздно мы придем.
На лед рядом со мной встала Сара; она была нагой, и ветер льнул к пластиковой коже.
– Зачем ты снова и снова приходишь сюда? – спросила она. – Что ты надеешься отыскать?
– А зачем ты меня преследуешь?
– Ты отключил все устройства связи. Я не получила от тебя сигнала. Что еще мне оставалось делать?
Я повернулся к ней лицом, спиной к пропасти, но ветер уже разметал ее на части и гнал обрывки по снегу.
А потом я опять оказываюсь в трубе, скольжу по Пути Чистильщика, не испытывая ни трения, ни сопротивления, проношусь высоко над промерзшей луной и жду ослепительного мгновения абсолютной агонии, когда мой разум столкнется с другим разумом. В этот миг он пытается спрятаться и забиться в темноту, но я вытаскиваю его, визжащего, на поверхность и поднимаю к свету. Я слышу жужжание невидимых устройств – это техники по ту сторону от нас пытаются поспеть за мной… за ним…
Я стою на краю глотки Сакпата, где никогда не стоял ни один человек, стою на коленях рядом с кроватью в квартире на Колумбус‑авеню, стою в холле аэропорта, прощаясь с Сарой. У меня при себе все инструменты и камеры, они понадобятся позже, когда прекратится спиральный полет, когда я снова напьюсь и не останется ничего, кроме работы.
Когда мне останется только выследить носителя и послать пару пуль в его или ее голову.
Перерезать канат. Развязать затянутый узел.
«Ты веришь в грех, Дит?»
И мертвый Альбатрос на мне
Висит взамен креста.
«Это же только вопрос, не пытайся превратить его в нечто большее».
– Ты все записываешь? – снова спрашивает Сара. – Невозможно настроиться на твой сигнал.
Я делаю еще шаг к краю, и пропасть отодвигается от меня на несколько футов. Небо заполнено паром, звездами и бесконечной ночью.
Я направился по Восточному шоссе к Мейн‑стрит и шел так быстро, как позволяли снег, покрытый сажей лед и бесчисленные обломки под ногами. Вокруг громоздились каньоны из стали и кирпича, разбитого стекла и обломков серого бетона. После того как федералы навсегда покинули остров Рузвельта и умыли руки, остались только руины и груды мусора. Я почти все время смотрел под ноги, но чувствовал, что они следят за мной, идут следом, спрашивают друг друга: нужно ли меня бояться, или я просто глупец, забредший сюда в поисках смерти. И то и другое могло оказаться правдой. Я еще и сам ни в чем не был уверен. На снегу и замерзшей грязи виднелись следы, и некоторые из них были почти человеческими.
Неподалеку от большого пустыря, бывшего когда‑то Блэквелл‑парком, я услышал, как над островом пронесся чей‑то зов. Звук показался одиноким и испуганным, и я прибавил шагу.
Интересно, пошлет ли Сара за мной спасательную команду, если вместе с Темплтоном решит, что на этот раз я поскользнулся. А может, Темплтон уже считает меня трупом и кусает локти, что не обеспечил надлежащее наблюдение. И как он собирается докладывать о неприятностях тем ублюдкам из Вашингтона? Дорога к северной оконечности острова, где стоял закопченный и изрядно разбитый корпус Кулеровского госпиталя, заняла у меня почти целый час. Подонки из так называемых отрядов милиции генетических анархистов, получающих приказы от экс‑кинозвезды, шизофренички, называющей себя Цирцеей Девятнадцатой, утверждали, что их штаб расположен в здании бывшего госпиталя. Когда армия решила предпринять обстрел, Кулеровский госпиталь удостоился большей части боезапаса. Цирцея Девятнадцатая была застрелена снайпером, но, как говорили, у нее нашлось достаточно последователей, чтобы занять освободившееся место.
Под пасмурным февральским небом госпиталь выглядел безжизненным, словно пережил Армагеддон. Я старался не думать о спучах, обо всем том, что мне пришлось увидеть и услышать накануне, о своих мыслях, о неудержимом потоке угроз, обещаний и молитв, который выплеснул на меня тот несчастный, когда я долетел до конца мерцающей спиральной трубы, и мы начали наш танец.
В помещении бывшего госпиталя воняло как в зоопарке – в заброшенном, вымирающем зоопарке, но здесь по крайней мере не было ветра. Лицо и руки у меня онемели от холода. Интересно, как поступит Агентство с чистильщиком, лишившимся пальцев? Выбросит на свалку или снабдит изготовленными в Осаке блестящими новенькими приборами, которые окажутся лучше оригиналов? Может, они прибегнут к той же биомеханической магии, как и в случае с Сарой? Я шел по необъятному холлу первого этажа мимо дверей и дверных проемов, лишенных створок; темных комнат и освещенных залов, наполненных дезориентирующим смешением света и теней, пока не добрался до ряда лифтов. Их двери были раскрыты, а за ними виднелись узкие шахты, заваленные мусором и проржавевшими оборванными тросами. Там я немного постоял, пока пальцы и лицо не стало покалывать горячими иглами, и прислушался к тихому шепоту здания.
– Они просто животные, – заявила вчера Сара.
Они были в той же степени животными, в какой она – ходячим механизмом. Я понимал, что Сара достаточно умна, чтобы знать правду, она была такой даже до того, как ее череп нафаршировали всякими устройствами. Даже если она не хотела признаваться в этом никому, включая себя. Киборги и ститчи были просто противоположными полюсами в одном и том же восстании против плоти – черная пешка и белая пешка – север и юг на одной извилистой постэволюционной дороге. Я и раньше не придавал этому особого значения, и теперь тоже. Но сейчас, когда мое дыхание вырывалось клубами морозного пара, а пальцам медленно возвращалась чувствительность, ее высокомерие раздражало больше, чем обычно. Насколько я мог судить, самое большое, а может, и единственное различие между Сарой и тем, кто ждал меня в расстрелянном госпитале, было то, что люди, стоящие у власти, нашли применение ее виду, а вот ститчи и оборотни были для них источником проблем. Все могло обернуться иначе. И еще не поздно.
Параллельно лифтовой шахте шла лестница, и я поднялся на третий этаж. Я не догадался взять с собой фонарик, так что держался ближе к стене и шел почти вслепую, не раз спотыкаясь о кучи хлама.
На третьем этаже меня ждал ребенок.
– Зачем ты сюда пришел? – отрывисто бросил он и моргнул золотистыми глазами хищной птицы.
На нем не было никакой одежды, зато все тело заросло блестящей желто‑коричневой шерстью.
– Кто ты? – спросил я.
– Мантикора сказала, что ты придешь. Она видела тебя на мосту. Что тебе нужно?
– Я ищу девушку по имени Джет.
Ребенок засмеялся, словно залаял, и закатил глаза. Затем он наклонился вперед и пристально уставился на меня, при этом вертикальные зрачки его больших золотистых глаз заметно расширились.
– Здесь нет никаких девушек, мистер, – хихикнул он. – Давно нет. Ты что, сбрендил?