Эллина Наумова – Будьте здоровы, богаты и прокляты. Полина и Измайлов (страница 5)

– Тебя уволили за то, что ты меня из ментовки вытащил? – прямо спросила я, чтобы определить, много ли яду он положил в кофе.

– Меня с семи утра только немой начальник не призвал рыть носом землю, – улыбнулся Вик.

С семи? Выносливый мужик, уважаю.

– А я хитрый, никому не сказал, что важный свидетель по делу об убийстве Арова почивает на моей перине. Итак, детка, сейчас я на службе, так сказать при исполнении. Поэтому не теряем ни секунды на твои гимнастики, умывания, одевания и прочее. Воспользуюсь своим положением…

– Не служебным, личным, – прошипела я, почему-то особенно раздосадованная тем, что он препятствует умыванию.

– Поля, – посуровел полковник, – что ты только на моей памяти не вытворяла, в какую грязь не вляпывалась. Но впервые я тебя допрашиваю. До – пра – ши – ваю.

– Надо полагать, больше некого.

– Отчего же? Федор Пансков на очереди. Все считают его первым номером, один я вторым.

Нервного припадка удалось избежать благодаря профилактическим мерам, принятым Виком. Он набрал в рот воды из предусмотрительно водруженного на поднос стакана и обильно сбрызнул меня еще до того, как я успела пискнуть.

– Милый, ляг, пожалуйста, рядом, – захныкала я, после того как он же меня и вытер полотенцем.

– Полина!

– Да не для секса, а для неофициальности.

– В таком положении я прежде не работал, – буркнул полковник и подчинился.

Я рассказала ему все. Даже про пантомиму «Режиссер ползучий». Ехидных комментариев не последовало, и это было дурным предзнаменованием.

– Поднимайся, детка. Придется транспортировать тебя на очную ставку с Пансковым. Не дрожи, организуем, только если возникнет необходимость. Но будешь под рукой.

– Зачем я вам? Я, кроме крови на стекле, ничего не видела.

– Его обнаружили в машине, на которой к Арову, похоже, прибыл киллер. А кровь его собственная – носом разбитым поелозил.

Очной ставки не понадобилось. Пансков не пытался скрывать визит ко мне и довольно точно передал смысл наших препирательств. Поведал, что адрес Данилы выпросил у его бывшей жены Нади, наврав ей, будто актер на грани самоубийства из-за слабеющей популярности и отсутствия ролей. Надя не из тех, кто живет прежними мужьями, успехами Данилы интересовалась слегка и изредка, поэтому поверила и, как могла, помогла – подогнала режиссера Панскова. Послали к соломенной вдове, та подтвердила. У Измайлова становилось все больше поводов верить Федору. И все меньше шансов раскрыть явную «заказуху».

Еще бы. По словам Панскова, он в запале поймал такси и около четырех принялся ломиться в дверь Арова. Ему не открыли. Федора вдруг осенило: змея Полина настроила актера против него по телефону. И Данила либо затаился, либо удрал. Мне потом рассказывали, что, когда Федор заявил о своей готовности и способности в тот момент убить меня, полковник тонко понимающе улыбнулся. Кляня меня, на чем свет стоит, незадачливый режиссер начал спускаться. В его ближайших планах значилось посещение рюмочной и разборка с предательницей. На площадке третьего этажа курили двое парней. Они предавались этому занятию, и когда он поднимался, но тогда возбужденный Федор взглянул на них мельком. Теперь же стрельнул сигарету и ударился в пьяные откровения о мерзавцах вообще и о нас с Данилой в частности. Они безучастно его выслушали. Пансков и их причислил к черствым мерзавцам, причем вслух. Они не потеряли олимпийского спокойствия и тихо молвили ему: «Прощай, убогий». На улице же к раздраженному донельзя Панскову приблизился симпатичный мужик, настроенный своей человеческой природой на душевный лад. Позвал залить горюшко от столкновения с людским скотством, тормознул красный Москвич. Оба еще поржали над неведомо как сохранившейся рухлядью… Очнулся Федор в больничной палате под охраной хмурого дяди с автоматом.

Это могло бы сойти за неумелую легенду, алкогольный вымысел, режиссерский завих, если бы не объявился пенсионер, который видел в окно, как из припарковавшегося в начале пятого во дворе «москвичонка» выбрались двое мужчин. Увидел, восхитился качеством советского автопрома и уехал к истопившему баню шурину с ночевкой. Полицию вызвал другой бдительный гражданин. После просмотра теленовостей смекнул, что дом, где совершено громкое убийство, находится по соседству, и сигнализировал о «доселе не бывавшем под нашими окнами ржавом корыте». Кроме того, на темени Федора возвышалась заметная шишка, с которой сползала размозженная кожа, прихваченная парой швов.

Результатом послужили две ссылки. Панскову настойчиво рекомендовали вернуться в больницу под надзор полицейского. Он для вида покочевряжился, но затем даже потребовал провести курс дезиноксикации. Меня полковник Измайлов запер в своей квартире, не испрашивая согласия. Обидно, но мне и потребовать-то было нечего. Вик ворчал:

– Неизвестно, что этот мудак наболтал о тебе в подъезде и машине. Будешь выеживаться, верну в камеру. Я вообще напрасно поторопился с твоим освобождением.

– Лучше смерть, – выбрала я из двух зол третье.

– Лучше. Когда мертвый, а не когда умираешь, – согласился Вик.

Я позволила делать с собой все, что ему заблагорассудится. Убийство Данилы подействовало на меня отупляюще. Позже Измайлов вспоминал, мол, период моего заточения его осчастливил. Ни до, ни после дом не был таким чистым, еда такой сытной и вкусной, а я не бросалась ему навстречу с таким неподдельным нетерпением. Вик – человек порядочный, поэтому премировал меня информацией о ходе расследования.

Составили и размножили фотороботы контактировавших с Пансковым мужчин. Исследовали в «москвиче» едва ли не все винтики. Оперативно разобрались с отпечатками пальцев в квартире Аровых. Опросили столько знакомых Данилы, что от перечисления фамилий язык распухал. Баллистики поработали с гильзами и извлеченными патологоанатомами пулями. Гарантировали – использованный пистолет «не всплывет». Приобретен, черт знает где, и выброшен там же.

Делом одновременно занимались множество сотрудников различных подразделений правоохранительных органов. Каждый был учен: сутки, от силы двое труда всем миром, потом сформируют следственную бригаду, передадут ей ворох бумаг, и остальные переведут дух. Конечно, эти сутки – двое служивые использовали в меру своей добросовестности и испорченности. Поэтому брали количеством. Единица по фамилии Измайлов при любом раскладе оставалась в игре до конца. Впрочем, Вик попросту не умел филонить и халтурить.

Он навестил Ольгу Арову сам. Старался не терзать, но и лишнего сморкаться в платок не позволял.

– Чем дальше убитый от звания работяги, тем выше чин шуршащего при вдове мента? – спросила я.

– Чины тут ни при чем. Тут важно, насколько засвечена в скандальном преступлении женщина мента, – устало ответствовал Вик. И взорвался: – Сколько лет тому назад милицию переименовали, а? – Снова мирно пробубнил: – Замаялся я тебя отмазывать, детка.

Ольга утверждала, что ночью мужа мучили кошмары. Утром он пребывал в отвратительном настроении и нещадно к ней придирался. Только дураки жизнь со звездами считают райской, на самом деле это – ад…

– Ты, словно проверяешь достоверность каждого моего слова, Вик, – разобиделась я. – Подтвердит ли Федор, подтвердит ли Ольга?

– Я пытаюсь избежать появления твоих автографов на бланках протоколов, Поля. Неужели не соображаешь? За пять чесов до смерти убитый исповедовался тебе по телефону. Потом ты общалась с подозреваемым до сих пор в его убийстве господином. Плюс общий фон. Вам с Аровым по двадцать пять, он известный актер, травит душу платонической близостью, но дважды не на тебе женат…

– Вик, ты спятил?

– Я из большинства, Поля. И не имей кое-каких интимных доказательств, что не по Арову ты ночами стонешь, рассуждал бы так же.

Это меня доканало. Если бы для того, чтобы стать или остаться друзьями со знакомыми мужчинами, мне пришлось с каждым хоть по разу переспать, я бы давно получила группу инвалидности. Пока у меня хватает психического здоровья хотеть быть сексуально привлекательной не для всех, а для одного и подольше. Кому-то польстил бы намек на физическую близость с Данилой Аровым. Но не мне. Мы с Данилой еще в школе заключили договор не трахаться без любви, чтобы не возникал соблазн бесконечных необременительных повторов. Иногда нам было трудно соблюдать его, и мы радовались своей стойкости. Чего не получалось втолковать ни Наде, ни Ольге, ни моему бывшему мужу. А теперь и Измайлов туда же. Мы и не пытались втолковывать. Просто дружили, как двадцать лет назад в песочнице. Но какая же клевета наши «куличики» сопровождала. Получалось, что меня упоминали в качестве любовницы Данилы Арова многие из обладателей славных фамилий. Про меня вся ментовка, как бы ее не перименовывали, языками чесала, народ единственную версию холил и лелеял – убийство из ревности. Полковник, каково тебе пришлось!

– Вик, я любила Данилу гораздо сильнее, чем тебя. В четвертом классе.

– Я люблю тебя сейчас сильнее, чем все Данилы, когда бы то ни было.

Вот поэтому я и предпочитаю одного… Вик меня любит. Но какая-то давящая его любовь, труднопереносимая. Впервые это чувствую. Может, от нелепости ситуации? Или от его терпеливого великодушия, когда осознаешь, что тебе до такого никогда не подняться? Бог мой, а не я ли и впрямь заказала Данилу Арова, поняв, что он не намерен на мне жениться?..