Эллина Наумова – Будьте здоровы, богаты и прокляты. Полина и Измайлов (страница 10)

Когда завернутое в пергамент лакомство водрузили на верхнюю полку холодильника, вид у господина кулинара был торжественный и довольный. Он действительно все сделал сам. Я, будучи на подхвате, успевала сразу же мыть освобождающиеся емкости, поэтому в кухне мы не задержались. Помечтали, как отведаем рулета через часок, когда застынет, прикинули, не засунуть ли его в морозильник, не выставить ли на балкон для ускорения процесса, решили не нарушать законов взаимопроникновения ингредиентов и смешивания запахов, после чего сварили свежего кофе и вновь перебрались в комнату. Я тоже пришла в благодушное настроение. Поднесла к губам чашку, осторожно втянула ароматную жидкость. Сейчас глоток, и тепло рванет по телу к озябшей душе…

– Поля, меня шантажируют, мне угрожают, я теряю рассудок от страха, – членораздельно произнес Андрей, но мне показалось – ослышалась.

Кофе мигом провалился в утробу, вкуса я не почувствовала.

С угрозами и страхом ясно: мир полнится психами, которые приобщаются к искусству и славе, измываясь над знаменитостями. Как водится, особенно усердствуют весной и осенью. Но Андрей упомянул шантаж, а это уже серьезно. Во-первых, шантажисты народ сплошь трезвый и безжалостный, у них сезонных обострений не бывает. Во-вторых, шантажируют чем-то, и, коли Андрей боится до умопомрачения, значит, не о нарушении правил дорожного движения речь. Но каких дров мог наломать одареннейший, порядочнейший, милейший музыкант, если ими собирались раскочегаривать для него адский котел?

– С налогами схимичил? Не задекларировал что-нибудь? – спросила я, слабо надеясь на банальный приступ мнительности, на склонность артистов делать из мухи слона.

– Меня убеждают, будто убил.

Фу, отлегло от сердца. Это точно не про Андрея. Он на моих глазах извинился перед дворнягой, которую случайно задел сумкой. И я легкомысленно полюбопытствовала:

– Соседскую кошку, которую вместо того, чтобы накормить контрасексом, еженощно выгоняли под твою дверь? Не изводись. Я читала про молодого папашу. Он после трех суток бессонницы выхватил из колыбели голосящего грудничка, вышвырнул в окно, захлопнул его и только потом сообразил, что натворил.

– Так ты в курсе? Просто издалека начала? – вздрогнул Андрей.

– В курсе чего?

– Откуда тебе это известно? – отказывался слышать меня Андрей. – Я понимаю, ты сказала про беззащитное дитя из такта, чтобы подготовить меня.

– Я не из такта, а из собственной хронической дурости. Но, кажется, начинаю въезжать. Кого ты спустил на землю, минуя лестницу? С какого этажа? И как давно?

– Женщину, – наконец, адекватно ответил Андрей. – Молодую, красивую, умную женщину. Можно сказать, родственницу. С какого этажа, понятия не имею. Не исключено, что с пятого. Только, когда с ней это случилось, в конце февраля, я уже покинул город.

– Лондон, Париж, Стокгольм?

– Нет, нет.

– Давай-ка, Андрей, с нуля и подетальнее. Кстати, почему бы тебе ни обратиться в полицию?

– Поля, – отчаянно воззвал он, – недавно я нашел в ящике письмо – без адреса, без штемпелей, просто белый конверт со страницей машинописного текста. Прочитал и подумал: «Бред». И в тот же день отправился в европейское турне. Там я благополучно забыл то, что счел жестокой подлой шуткой. Представляешь? Если я не взял в голову такое, насколько нелепым оно было. А вчера мне позвонили по домашнему номеру. Глухой злой голос, не разберешь мужчине или женщине принадлежит…

– Много требуют? – перебила я его, чтобы сразу представить себе масштаб бедствия. Голоса анонимов все описывают одинаково.

– Полмиллиона долларов.

Я покосилась на удрученного Андрея. Пардону просим, как говаривали мои приятельницы в шестом классе, но на такие деньжищи может рассчитывать обладатель информации, опасной не только для репутации.

– Завтра я лечу в Нью-Йорк на десять дней, и связаться со стражами порядка не успею. Кроме того, Поля, в этой истории много интимного. И мама, которая ничего не знает… Это невозможно передать людям при исполнении. Если ты не против, я исповедаюсь тебе, ты все поймешь. И подскажешь хоть, о чем обязательно упоминать для протокола, о чем нет.

Вот тогда я и пожалела о том, что вовремя не вспугнула его откровениями о полковнике Измайлове. Но, с другой, скажем так, подветренной стороны, почему бы и не помочь? С сортировкой полезных и бесполезных для следствия фактов я вполне способна справиться. А Андрею станет спокойнее. Я еще надеялась, что он преувеличивает трагизм ситуации. Эрудит, интеллектуал, если назвал что-то бредом, значит, то самое оно и есть. Я за годы дружбы не доверять ему привыкла, а беззаветно верить повадилась. И, самое главное, отдавала себе отчет: этот гений действительно никогда сам не отделит зерна от плевел. Он просто не обмолачивает события своей жизни так, как понадобится суровым дядям в форме, чтобы его спасти. Ну не сдираются у него эмоции с действий или наоборот.

– Андрей, – окликнула я вновь погрузившегося в себя друга, – пока ты гастролируешь за океаном, тебе ничего не грозит. Поэтому попытайся расслабиться и наслаждайся творчеством. За время твоего отсутствия я постараюсь поискать выход, не сомневайся. Одно условие – искренность и обстоятельность. Ты ни мысли, ни чувства не скроешь, а вот про какой-нибудь невинный с обывательской точки зрения поступок можешь забыть, считая его мелочью. Согласен? Тогда я вся внимание. Дерзай.

Предупрежу сразу, историю пребывания Андрея в городе N я после его отъезда в Америку дособирала по крупицам, успев поговорить со всеми ее участниками, пока они были живы. И еще прочитала дневник покойной – лаконичные заметки деловой женщины с редкими вкраплениями одного-двух предложений о личном, да и то лишь затем, чтобы тут же распланировать «как с этим бороться». Поэтому поведаю все целиком. Услышать бы мне повесть в таком виде самой, а не сшивать из лоскутов фраз, намеков, оговорок, разобралась бы быстрее. Или при несоблюдении принципа постепенности, напротив, запуталась бы в многочисленных персонажах и вообще не сообразила бы, кто из них главный, а кто второстепенный. А это было ключом от замка, на который крепко заперли Андрея. И, знай, я, насколько крепко, духу бы не хватило отпирать его самой, не то что взламывать.

Надо же! Всего на шесть дней отлучился успешный человек из своих привычек и знакомых условностей, а откликнулось ему совсем не так, как аукнулось

Часть вторая

КАФЕДРА В ПЕРЕВОДЕ С ДРЕВНЕГРЕЧЕСКОГО

День первый.

1.

В конце морозного февраля, в четвертом часу дня, можно не включать электричество. И хотя углы комнаты уже небрежно заполняет сумрак, в окно еще долго, не мигая отечным веком облака, будет смотреть светящееся голубое око неба. И каряя радужка кофе в полупрозрачном белке фарфора будет имитировать пристальный взгляд, пока снаружи не стемнеет. Это хорошо, ведь за сидящим на краю просторной, застеленной ярким покрывалом кровати мужчиной нужен глаз да глаз. Иначе напьется и что-нибудь натворит.

Его зовут Андрей, ему тридцать два года. Он известный в мире пианист, человек талантливый и обаятельный. Андрей зажал между худыми коленями широкий гладкий стакан из тех, что очень привлекательны в витринах и сервантах. Но стоит взять этот выдох стеклодува в руки, пару раз коснуться губами, как возникает впечатление захватанности и замызганности. Словно до тебя к нему успел приложиться десяток жаждущих. Вообще-то Андрей был чувствителен к таким вещам, но не сейчас. Крупные и костистые до уродливости кисти его рук неторопливо откупоривали густо заклеенную этикетками бутылку. Вскоре он увидел, как струя дорого виски врезалась в дно стакана. Он слышал, как струя горячей воды примерно такого же диаметра мерно разливалась по ванне, в которой раздевшийся догола, чтобы немного замерзнуть и усилить удовольствие Андрей вознамерился полежать, вволю выпив. Сколько же времени он обходился без спиртного? Года два. Или три. Ему даже погрезить о загуле некогда было, не то, что осуществить. А сегодня вот понадобилось видоизменить свое отношение к реальности с посторонней бездушной помощью. Он полагал, что ему удастся светло опьянеть, убедить себя, в чем захочется, и снова протрезветь. Поэтому Андрей уверенно сделал первый глоток.

Большой приволжский город за кирпичной стеной ни единым звуком не выдавал своего присутствия на земле. Андрей обходился без него много лет. И век бы не наведался, согласись мать перебраться к нему в Москву. А она лишь погостить приезжала. И раз в три года пугала сына лаконичными телеграфными вызовами: «Брось все дела, ты мне нужен». Однако в сдержанном телефонном разговоре неизменно выяснялось, что святее расписания сыновних гастролей для матери ничего не существует, что она «элементарно соскучилась по своему единственному ребенку», что «абсолютно здорова, работа не тяготит, денег хватает». Ей оставалось пожелать чаду того же плюс творческих успехов. Андрей благодарил. Мать снисходительно отмечала в нем недурное воспитание. Дальше оставалось только не забыть сказать что-нибудь вроде: «Все лучшее во мне – от тебя, мамочка». И положить трубку. После чего каждый продолжал вести разную и похожую жизнь в разных и похожих городах.

Но в последнем письме Андрей имел неосторожность сообщить матери точные даты своего двухнедельного отпуска. И незамедлительно получил телеграмму привычного содержания. Он принялся названивать ей, но искушенная в уклончивых беседах со своим занятым мальчиком мать не снимала трубку. Изнервничавшись, он мистически удачно купил билет на самолет и через два с половиной часа по дурацкой детской привычке ковырял носком ботинка порог материнского дома.